И Сергей старался. Осенью 34-го в серпуховской газете появилась его заметка о закрытии церкви Жен Мироносиц — той, где прежде служил его отец. „Свершилось! — так начиналась заметка. — Закрылся последний притон одурманивания трудящихся! “. И дальше шло, как „гулко раздаются шаги рабочих в церковном помещении, где будет отныне хлебохранилище. Пятипудовые мешки с зерном ложатся стройными рядами. Они постепенно закрывают святых, каких-то баб с горшками, намалеванных на стенах. Вот исчезают ноги христосика, мешки скрывают его фигуру, и только нелепо глядит на нас лик „сына божьего"...
Заметку в окружкоме похвалили.
Прочитал ли ее Егор Васильевич, Сергей не знал. Когда его вызвали к помиравшему отцу, тот лежал недвижно после удара, речи не имел, только глазами медленно повел и в упор посмотрел на Сергея последним взглядом.
А в начале 35 года Сергея восстановили в комсомоле. Окрполитпросвет направил грамотного комсомольца в клуб имени Буденного „просвещенцем". Тогда же он записался в аэроклуб: он же бредил авиацией. На всю страну гремели семеро героев-летчиков, вывозивших челюскинцев из ледового лагеря Шмидта. Сергей знал наизусть все, чем полнились газетные столбцы. В аэроклубе он усердно учил теорию, а летом начались полеты с инструктором на клубной машине У-2.
А еще влекло Сергея сочинительство. И вскоре взяли его из клуба Буденного на местное радио — в редакцию „Радиопогонялки". Это была такая радиогазета, которая бичевала классовых врагов, также и лодырей, пьяниц, прогульщиков. Сотрудники „Погонялки" ходили по фабрикам, в районы ездили для разбора заметок, требовали принятия мер. Сергей из местных фабрик облюбовал Ногинку. Там работала нормировщицей Лиза Монахова, бойкая зеленоглазая девушка с большим бюстом и шестимесячной завивкой. Многие комсомолки уже поснимали красные косынки и стали делать завивку-перманент. А иные и губы подкрашивали.
У Сергея голова туманилась, когда они с Лизой целовались. Она же вертела девятнадцатилетним пареньком как хотела. Таскала Сережу на открывшуюся в парке танцплощадку. Ловкий в движениях, Сергей скоро выучился не только модному фокстроту, но и румбе и вальсу-бостону. Закрутила его Лиза.
В июле они расписались. А под Новый год Лиза родила Сергею сына, и был сыночек наречен Васей в память о брате, павшем в борьбе за новую, коллективную жизнь.
Жили молодожены у Лизиных родителей на Фабричной улице. Лизиного отца Монахова, служащего окрфо, в городе не любили. Он распоряжался на торгах, где продавали имущество, изъятое у граждан за неплатеж налогов, и поговаривали, что к его рукам прилипали то машина швейная, то трюмо. Монахов был не дурак выпить, зятю подносил, любил высказаться за политику.
Однажды весной ездил Сергей по радиоделам в соседний район, вернулся под вечер домой — видит, на углу Фабричной и Революционной стоит Монахов, покуривает.
— Что это вы прохлаждаетесь? — спрашивает Сергей.
— Да вот, — громко отвечает Монахов, щуря зеленые, как у дочки, глаза, — покурить вышел. А ты, Сережа, где был?
— Чего вы кричите? Я не глухой. В Лопасню ездил по делу.
— Ага, в Лопасню. А ты слыхал, по радио сообчили, китайская красная армия в этот вступила... Гуй... Гуй... — Смеется Монахов. — Название еще такое...
Сергей вошел в квартиру (на первом этаже жили), а Монахов за ним следом. В конце общего коридора были у них две комнаты, большая проходная и маленькая, где и помещались молодожены с новорожденным сыночком, для которого знакомый столяр сколотил кроватку. Сергей прошел через большую комнату, где за ширмой лежала вечно больная жена Монахова, и только протянул руку к дверной ручке, как дверь отворилась, и вышел из маленькой комнаты дородный краснолицый товарищ, которого в городе все знали.
То был Петровичев, заслуженный красный командир, бравший Перекоп, а после гражданской войны строивший твердой рукой в Серпухове новую жизнь. Сам бывший текстильщик, он радел об интересах рабочих здешних текстильных фабрик, был непримирим к искривлениям классовой линии. Но в год великого перелома что-то и у Петровичева в его государственной жизни переломилось — и слетел он по лестнице до той ступеньки, что называлась предокрпрофсож. И как-то растерял былую грозность красного конника, стал выпивать и погуливать. А после убийства Кирова пошло сильное перетряхивание кадров — и припомнили Петровичеву какие-то необдуманные слова, обвинили в правом уклоне. Он каялся, каялся — и слетел еще ниже, получив должность заведующего окружным финотделом, даром что в финансах смыслил мало.
Застегивая на ходу тужурку, вышел Петровичев из маленькой комнаты и, не глядя на ошеломленного Сергея, направился к выходу. Монахов поспешил за ним — проводить начальника.
Сергей вступил в комнату в тот момент, когда Лиза накидывала покрывало на постель.
— Ты что... — растерянно пробормотал Сергей. — Ты что же... ты как же смеешь...
Лизе бы в ноги броситься, попросить прощения. А она, нахалка, встала, руки в бока, зеленые глазищи выкатила:
— А что тут тако-ова! У нас не буржуйские теперь законы. Свободная любовь у нас...
