Десятым романом назову изданный в 2010 году роман Владимира Личутина "Река любви". Личутин — явно до сих пор недооцененный писатель. Конечно, главный его роман — это исторический "Раскол", вышедший в девяностых годах. В десятых годах Личутин написал крайне своеобразный роман "Миледи Ротман". О русском мужике, от безнадежности решившем стать евреем. (2001). И психологический триллер о русском интеллигенте, сеющем повсюду смерть поневоле "Беглец из рая" (2005). Все же в десятку десятки я поставлю его новый чувственный роман о любви "Река любви". Думаю, этот роман нашего северного Боккаччо постепенно обретет своего читателя.
Река любви Кучема как бы соединяется с рыбачкой в томлении, в зове любви, в земном плотском начале. Да и сама река, как материнское лоно, становится семужьим нерестилищем.
Не удалось вставить в десятку ни прекрасный загадочный роман Веры Галактионовой "5/4 накануне тишины", ни остро социальную прозу Романа Сенчина "Елтышевы", ни "Асистолию" Олега Павлова, ни динамичный роман Евгения Чебалина "Безымянный зверь" , ни "Сердце Пармы" Алексея Иванова, ни "Путешествия Ханумана на Лолланд" другого Иванова — Андрея из Таллина. Ни "Империю духа" Юрия Мамлеева… А еще "Ушел отряд" Леонида Бородина, еще "Мечеть Парижской богоматери" Елены Чудиновой. Впрочем, это уже почти новая десятка. И не слабее первой.
Значит, есть еще порох в русских литературных пороховницах.
Девять жизней у кота.
Много или мало?
Простота и пустота
С самого начала:
Грохот крыши, грязный бак,
Серый март в экстазе
И, конечно, тьма собак
В разных ипостасях…
Брось мечтать.
Мечты — облом.
Кошка не летает.
Жизнь проходит день за днём
В поисках минтая.
Голубь гадит с высоты
Птичьего помёта.
Чтобы не было беды,
Лапками работай…
Старость, бедность и цирроз.
Кошки разбежались.
Хвост трубою в лужу вмёрз.
Эк тебя прижало!
Ждёт питомца своего
Иисус распятый,
А в округе Рождество
И растут котята…
Тело новое кричит,
Выходя из лона.
Тело старое молчит,
Став травой зелёной.
Гости хлещут первачок
На весёлой тризне.
На хрена ж те, дурачок,
Целых девять жизней?..
30.11.1997
Я была в Москве на мега-литературном мероприятии,
Где все аж 4 дня в основном бухали.
Туда наломилась вся писательская пиздабратия.
Они друг другу дрочили мозг – кто прозой, а кто стихами.
Везде висели большие постеры с харями Пригова
Так как он незадолго до того здох.
Вот поэтому его харями кругом было все утыкано,
И еще крутилось кино в режыме нон-стоп.
Короче, я, набухавшись в буфете конины, зырю:
В толпе продираецца чья-то знакомая харя, но точно не помню, чья:
Ну бля – если столько бухла, как я тада, запузырить,
То трудно будет одново от другова отличить старОва хуЯ.
Сначала мне показалось, что это пиздячит Пригов.
- Хуясе, - решыла я, - вот это я допилась.
СтарОй такой, и в очочках, только ростом мелкий, как Быков.
И вот он, пиздуя мимо, кивнул мне башкою: здрась!
Наконец я воткнула, что это Лев Рубинштейн.
Подхожу и говорю ему прямо, без всей ботвы,
Чтобы выразить светскую вежливость и респект:
- Я, блядь, очень рада, что это Пригов здох, а не вы.
Как стыдно одному ходить в кинотеатры
без друга, без подруги, без жены,
где так сеансы все коротковаты
и так их ожидания длинны!
Как стыдно -
в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное,
как будто что-то в этом есть порочное...
Мы,
одиночества стесняясь,
от тоски
бросаемся в какие-то компании,
и дружб никчемных обязательства кабальные
преследуют до гробовой доски.
Компании нелепо образуются -
в одних все пьют да пьют,
не образумятся.
В других все заняты лишь тряпками и девками,
а в третьих -
вроде спорами идейными,
но приглядишься -
те же в них черты...
Разнообразные формы суеты!
То та,
то эта шумная компания...
Из скольких я успел удрать -
не счесть!
Уже как будто в новом был капкане я,
но вырвался,
на нем оставив шерсть.
Я вырвался!
Ты спереди, пустынная
свобода...
А на черта ты нужна!
Ты милая,
но ты же и постылая,
как нелюбимая и верная жена.
А ты, любимая?
Как поживаешь ты?
Избавилась ли ты от суеты;
И чьи сейчас глаза твои раскосые
и плечи твои белые роскошные?
Ты думаешь, что я, наверно, мщу,
что я сейчас в такси куда-то мчу,
но если я и мчу,
то где мне высадиться?
Ведь все равно мне от тебя не высвободиться!
Со мною женщины в себя уходят,
чувствуя,
что мне они сейчас такие чуждые.
На их коленях головой лежу,
но я не им -
тебе принадлежу...
А вот недавно был я у одной
в невзрачном домике на улице Сенной.
Пальто повесил я на жалкие рога.
Под однобокой елкой
с лампочками тускленькими,
посвечивая беленькими туфельками,
сидела женщина,
как девочка, строга.
Мне было так легко разрешено
приехать,
что я был самоуверен
и слишком упоенно современен -
я не цветы привез ей,
а вино.
Но оказалось все -
куда сложней...
Она молчала,
и совсем сиротски
две капельки прозрачных -
две сережки
мерцали в мочках розовых у ней.
И, как больная, глядя так невнятно
И, поднявши тело детское свое,
сказала глухо:
"Уходи...
Не надо...
Я вижу -
ты не мой,
а ты - ее..."
Меня любила девочка одна
