с повадками мальчишескими дикими,
с летящей челкой
и глазами-льдинками,
от страха
и от нежности бледна.
В Крыму мы были.
Ночью шла гроза,
и девочка
под молниею магнийной
шептала мне:
"Мой маленький!
Мой маленький!" -
ладонью закрывая мне глаза.
Вокруг все было жутко
и торжественно,
и гром,
и моря стон глухонемой,
и вдруг она,
полна прозренья женского,
мне закричала:
"Ты не мой!
Не мой!"
Прощай, любимая!
Я твой
угрюмо,
верно,
и одиночество -
всех верностей верней.
Пусть на губах моих не тает вечно
прощальный снег от варежки твоей.
Спасибо женщинам,
прекрасным и неверным,
за то,
что это было все мгновенным,
за то,
что их "прощай!" -
не "до свиданья!",
за то,
что, в лживости так царственно горды,
даруют нам блаженные страданья
и одиночества прекрасные плоды
Полжизни прошло на вокзалах -
В Иркутске, в Калуге, в Москве,
и несколько мыслей усталых
осело в моей голове.
Немало просторов широких
я видел в течение дня,
и несколько истин высоких
осталось в груди у меня.
А было бы проще простого
без высокомерных затей
однажды поверить на слово
кому-то из умных людей.
Но все почему-то хотелось,
чтоб ветер ломился в окно...
Отчаянье? Молодость? Смелость?
Не знаю. Не все ли равно.
