Через неделю Пётр Фёдорович умер. От приступа геморроидальных колик, усилившегося продолжительным употреблением алкоголя.
Так сказали России.
* * *
Карета доставила Миниха к главному подъезду Большого дворца. Арестованного привели к императрице.
Екатерина Алексеевна предстала перед фельдмаршалом в платье из серебряного глазета, вышитого золотой нитью — государственные гербы украшали весь костюм императрицы. Граф не мог не отметить красоту и величие этой женщины, особенно в столь роскошном наряде, достойном коронации. Узкие плечи с украшенными кружевом рукавами, тонкая талия, сильно расширенная книзу юбка на фижмах из китового уса.
— Генерал-фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних, — представился граф.
Императрица разложила веер. Полукруглый экран, окантованный растительным орнаментом, расправился на позолоченных пластинах панциря черепахи. С лицевой стороны веера были изображены сидящая дама и играющий на волынке мужчина. «Жалкий музыкантишка. Я никогда не желал быть таким, даже в юности, — подумал Миних. — Даже сейчас. Я не буду петь, я буду говорить. Правду».
— Вы хотели против меня сражаться, граф? — Екатерина наклонила голову к правому плечу и обмахнулась. Волосы императрицы были зачёсаны назад: гладкая, неукрашенная причёска.
— Именно так, государыня! — сказал Миних.
— Но ныне намерения эти оставлены?
Фельдмаршал склонил голову.
За свою жизнь он присягал и подчинялся стольким людям и нелюдям, что — одним больше, одним меньше… Его истинным долгом была жизнь. Её жалкий остаток.
Но если заглянуть правде в глаза, — в эти налитые кровью воронки со стоком черноты в центре, точь-в-точь как у демонов, командующих «потешными войсками» людей, — то там тонул ещё более простой ответ: несмотря на притязания всей жизни, Миних привык подчиняться. Даже руководя многотысячными войсками. Особенно — руководя.
Давешний бес главенствования, мучивший Миниха до ссылки, исчез, издох.
— Я хотел жизнью своей пожертвовать за государя, который возвратил мне свободу! Но теперь долг мой — сражаться за вас! Ваше величество найдёт во мне верного слугу, — с прямотой старого солдата ответил Миних. Без раболепия и страха.
— Верю, — кивнула императрица.
И подарила своё предобеденное великодушие.
И командование Ладожским каналом, Волховскими порогами, Ревельским, Рогервикским, Нарвским и Кронштадским портами.
* * *
Демон явился к Миниху после смерти Петра Фёдоровича.
Генерал-губернатор как раз закончил письмо императрице — «Сон почти не смыкает моих глаз. С разными планами я закрываю глаза и снова, проснувшись, обращаю к ним свои мысли» — и, отложив перо, запахнул полу халата, откинулся на спинку кресла, крытого зелёным бархатом.
— Хочу, чтобы ты увидел, — сказа тень.
— Я видел настоящее и прошлое. Теперь ты покажешь мне будущее?
— Не сегодня. Смотри на огонь.
И граф увидел.
И Ропшу. И обеденный стол. И рюмки с водкой. И последнего императора, которого он не смог защитить.
В поданной Петру Фёдоровичу рюмке был яд. Миних это знал (в прошлом много подсказок, даже без теней), а Пётр догадывался — он отказался от алкоголя. Тогда Алексей Орлов схватил его за подбородок, вонзил огромные пальцы в щёки, запрокинул над щелью рта рюмку. Пётр в отчаянии мотнул головой — и яд выплеснулся на шею. В схватке с огромным Орловым у свергнутого царя не было шансов — будучи рядовым в лейб-гвардии Преображенского полка, Орлов одним ударом сабли отсекал голову быку, мог раздавить яблоко между двумя пальцами или поднять коляску с императрицей, — но близкая смерть сделала Петра сильнее.
Последний ненужный подарок.
Пётр вырывался как бык с ещё не отрубленной головой. На помощь к Орлову бросились Барятинский и Потёмкин. Навалились, опрокинули, стянули шею императора салфеткой. Раскрасневшийся Орлов упёрся коленом в грудь Петра.
— Урод, — прошипел Потёмкин.
— Пусти, — прохрипел Пётр.
Не отпустили…
Погубили душу навек…
Свеча на столе потухла без видимых на то причин.
1881 год: взрывы на набережной.
Божественная.
Так он обращался к ней в письмах.
Divine Imperatrice!
Миних чувствовал, что это нравится Екатерине Алексеевне. Та отвечала своему старому фельдмаршалу:
«Наши письма были бы похожи на любовные объяснения, если бы ваша патриархальная старость не придавала им достоинства. Дверь моего кабинета всегда отворена для вас с шести часов вечера. Я чту ваши труды и величие души».
Он жаловался ей на слухи — одна из привилегий старости.
«Не обращайте внимания на пустые речи, — отвечала императрица. — На вашей стороне Бог, Я и ваши дарования. Наши планы благородны. Берегите себя для пользы России. Дело, которое вы начинаете, возвысит честь вашу, умножит славу Империи».
Бог, думал Миних. В этом я очень сомневаюсь…
Он смело доверял ей свои мысли: «Величайшее несчастье Государей состоит в том, что люди, к которым они имеют доверенность, никогда не представляют им истины в настоящем виде. Но я привык действовать иначе, ибо говорю с Екатериною, которая с мужеством и твёрдостью Петра Великого довершит благодетельные планы сего Монарха».