Пес поскакал к нему, мотая хвостом. Мурка тихонько пошла дальше. Занятно у них тут собачку зовут, ага… Ой. А что это мужик ее пацаном назвал? Она вроде сегодня и не думала фоткаться Васькой. Хотя чего она хотела: джинсы, футболка с Микки-Маусом – она ее всегда на кладбище надевала. Волосы короткие, рюкзачок, сама костлявая, мелкая, вид – понурый, жалкий. Она попыталась вспомнить себя девочкой в зеркале, в волшебном серебряном платье, или хоть куколкой в лапах чудовища на работах Шведа – все равно что другую вселенную вспоминать. Не надо здесь ни о чем хорошем думать. Тут, в этих кладбищенских квадратах, другие законы. Вот выйдешь – тогда и подумаешь, что завтра выпускной…
– …У тебя есть конфетка? – раздался скрипучий голосок откуда-то снизу.
Мурка отпрыгнула. На дощатом мостике через заросшую канаву, отделяющую захоронения от дорожки, сидело мелкое существо в грязной белой рубашке и смотрело, болтая ногами, голодными бесцветными глазенками. Откуда? Чье дите? Побирушка? Сограждане ведь полно всего оставляют: конфеты, пряники, водку в стаканчиках под кусочком хлеба. Видела весной: после «светлого праздника» от стаканчика к стаканчику ходил бомжик, подсохший хлебушек за пазуху прятал, водочку, на время переставая трястись, аккуратно сливал в двухлитровую бутылку, а его самка, горбясь следом, сгребала с памятников крашеные яйца и конфеты. Может, этот замурзанный – их?
Из рюкзака она достала начатый пакетик с ирисками – дитё вскочило.
– Стой там, – велела Мурка. – Не подходи ко мне!
Мальчонка только шмыгнул носом и кивнул. Что-то в нем было не так. Такой бледный, будто просвечивает, и ручонки в земле.
– Ты чей? Ты тут что, один?
– Не, у меня тут папа с мамой, я с ними… Меня погулять отпустили! Конфетку-то дашь? Хоть одну?
Мурка положила пакетик на дорожку:
– Вот. Это все тебе. Чур возьмешь, когда я отойду.
Положила на песок дорожки и пошла себе. Меж лопаток закололо мурашками. Когда шагов через пять оглянулась – заморыша не было.
Ваське она принесла большое зеленое яблоко. Самое большое, которое нашла в магазине. Осторожно положила на узенький постамент к памятнику. Даже если потом его заберет тот заморыш – это будет уже не важно. Призраку Ваське все равно достанется призрак яблока. А вечером она его с этим яблоком нарисует.
Хорошо, что на памятнике нет портрета. Только имя и цифры. Отец хотел портрет, но, когда заказывал памятник, передумал. Сказал, не хочет, чтоб этот портрет потом всю жизнь в глазах стоял вместо настоящего Васьки. А так памятник был дорогой, высокий. Васька должен был в августе на юг ехать, в дорогущий лагерь у моря, английский учить – вот эти деньги отец, добавив еще столько же, и отдал осенью за памятник.
Мурка обошла памятник, села в тенек от него на пустой рюкзак и закрыла глаза. Стала вспоминать всякие мелочи про Ваську: как морщился, как щурился, как злился, как смеялся… Когда Васька встал как живой, как лист перед травой, она спросила:
– Ну, как ты?
– Норм. Привык. Здесь не так уж и плохо. – И вокруг него развернулся придуманный Шведом золотой и зеленый рай. – Ты для меня тут целый мир создала!
– Я иногда притворяюсь тобой.
– Ну и норм. Мне нравится смотреть твоими глазами. Я хоть через тебя все вижу живое – живи давай, смотри на все!
– Ладно. А я еще фотки твои выкладываю. Чтоб как будто от тебя привет всем, кто тебя знал.
– А что «как будто»-то? Привет и есть. Хорошо, что ты так можешь… Но они все, фотки или там что, скоро забудут, что я жил на свете. А ты – никогда. Я живу в тебе, ага. Ты же чувствуешь это. Иногда в тебе, иногда просто рядом хожу.
– Да. Я чувствую.
– Иногда и тебя почти нет, а есть только я… Ой. Бабка идет. Тоже первой быть хотела… Слышишь, сипит?
Мурка растерялась. Убежать, а потом прийти, когда она уберется?
Тяжелые шаги и сипение постепенно приближались. Мурка осторожно выглянула из-за памятника: вдали на дорожке припарковано такси, около которого, уставившись в телефон, стоял водитель; а меж могил грузно пробирается бабка, волоча большой аляповатый венок с голубыми ленточками и пластмассовый большущий самосвал. На кой он Ваське в двенадцать-то лет?!
…Тьфу. Ваське никогда не будет двенадцать.
Бежать поздно. Да и куда тут бежать, одни памятники, никаких кустов – совсем новый квадрат, еще не заросший. Бабка тяжело дошла; отдуваясь, сказала:
– Ну, здравствуй, внучек… Ох и долго я к тебе ехала, жара-то кака адова…
Мурка вышла из-за памятника:
– Здравствуй, бабушка.
Старуха перестала сипеть и подняла посветлевшие глаза. Стояла, смотрела на Мурку и чего-то ждала, мелко кивая. Беззащитно, будто по-детски, улыбнулась. Моргнула – и тут из серого, обвисшего ее лица что-то ушло. Взгляд потух; улыбка отвалилась. Вся ее грузная фигура будто просела внутрь. Сначала из ее рук упал игрушечный самосвал и кувырнулся в блеклую траву между могилами. Потом шмякнулся ридикюль, потом зашуршал венок с голубой ленточкой и нежно лег на Васькину могилу. А потом тяжело повалилась сама старуха.
