– Говорит, не отец. Говорит, мать меня нагуляла. Не от него. Говорит, хватит, вырастил – и все, вали, раз не родная. Ну, они с бабкой всю мою жизнь меня нагулянной считали.
– И ты – тоже так считаешь?
– Я не знаю.
– А что думаешь?
Мурка пожала плечами:
– А я-то что докажу? ДНК-тест? Да ну его. Не родной – значит, не родной. Только… – Она вытащила телефон и нашла фотку девочки Эли: – Вот посмотри. Бабка в детстве.
Митя посмотрел. Поднял взгляд на Мурку. Еще посмотрел в телефон. Вернул:
– Одно лицо.
– Говорят, это она меня Мартой назвала… Ой, да ты ж не знаешь, как меня зовут!
– Ну почему не знаю. Это ж вопрос нашей службы безопасности. Все про всех жильцов знают: и грешки, и потрошки, и стаж на последнем месте работы… Ох, Малыша, но имя – это ведь не так и важно. Что делать-то будешь? Он же, как я понял, тебя из дома выгнал?
– Ну и что.
– Куда ж ты пойдешь?
– К друзьям. Я и так у них уже живу.
– Это не дело, – Митя налил себе полчашки чаю и долго-долго, хмурясь, его пил. Потом взял телефон: – Але? Андрюша? Машину мне скоренько, пожалуйста. …Да, ты за рулем. Все, жду.
Мурка допила кофе, разглядывая переплетение нитей на жесткой от крахмала тканевой салфетке. Идти в Академию, порисовать гипсы? Ехать к Шведу? Свобода… Да куда ж спрятаться от этой свободы…
– Ты не дрожи, – ласково сказал Митя. – Вот что, Малыша моя. Я ж все равно живу тут и всегда должен находиться… На рабочем месте. А на Петроградке-то у меня квартирка брошенная. Вот сейчас туда поедем, все тебе покажу… Там солнечная сторона, для твоей графики – самое то. Поняла? Живи, сколько хочешь… Родная, не родная – какая разница…
Ночью Мурке снились страшные сны. Будто она не может пошевелиться, а девочка Эля вплетает ей в косы пыльные синие ленты и шепчет:
– Ты должна была быть моя, моя! Не бедная больная Катенька, а ты! Понимаешь? Ты должна была быть моя!
Спас, конечно, Васька. Оттолкнул белую Элю в черном пионерском галстуке, схватил за руку, и они убежали бегать по зеленой солнечной траве. Только под травой была земля, земля, земля – а в ней прямоугольные замаскированные люки в какие-то то черные, то светлые бездонные шахты…
Она проснулась – у Шведа в квартире, в комнате с реквизитом, на своем уже обжитом черном диване. Она и сама для Шведа – реквизит. Ну и что. Да у нее отроду таких друзей, как Швед и Янка, не было. Даже если б она в самом деле была не девчонкой, а подобранным ими бродячим котенком – и то было б счастье… Котята глупые, верят, что у них дом есть, хозяева добрые… Котята милые, их все любят… Котята – умные.
Вчера Митя все ей показал в «квартирке брошенной» – трехкомнатное сложное, необжитое пространство, заставленное антиквариатом, в новом доме на Большой Посадской, сказал:
– Живи, сколько надо! Живи навсегда!
И временно зарегистрировал как «племянницу» с одним условием: никаких знакомых не водить. Представил охране, и Мурку тут же сфоткали и внесли в реестр жильцов, а приехавшую на такси молоденькую сестру Нозы с пластмассовым ведром, набитым средствами для уборки, в реестр «сервис». Этой сестре было лет пятнадцать, и по-русски она почти не говорила – Митя сказал, что это в ней самое ценное. Квартира казалась больше похожей на салон антиквариата: стеклянные стеллажи, картотека, компьютеры, видеокамеры; коробки, запакованные картины – но силач Андрюша под руководством Мити быстро освободил одну комнату, оставив только мебель: столик с мозаичной столешницей – для рисования, пару дворцовых стульчиков с гнутыми ножками и обитый голубым атласом диванчик в стиле ар-деко. Получилась комната для принцессы, и Мурке стало тепло на душе и тревожно, как Золушке. Митя, улыбаясь, уехал, а тихая темненькая девочка в розовом платочке до вечера отмывала полы, мебель, запылившиеся сокровища, потом Мурка вызвала ей такси – и наконец осталась одна в новом своем дворце.
