– Родителей тоже, – подумав, кивнула Янка. – Особенно мать, хоть и плохо совсем ее помню. Ну, мне шести не было, когда она исчезла, но до этого я ее боялась – не передать словами, насколько. От нее всегда странно пахло. Ну, как будто аптекой. Ненавижу аптеки… А отец… Он далекий такой всегда был. Боялась. Нет, меня никто и пальцем не трогал, но… Сама не знаю. Потом, как мать ушла, боялась, что или отец исчезнет, или бабушка пойдет в магазин и не вернется, или что я сама потеряюсь как-то… Отцу вот рассказывать точно ничего было нельзя. Маленькая была – рассказывала, а на все один ответ: «сама-дура-виновата»!
– И я – тоже родителей боялась, – помолчав, сказала Мурка. – Они собачатся, орут, а Васька плачет, и спрятать его от них некуда… Плакал. Да ну их. Забыть.
– А я б не забыл, – мрачно сказал Швед. – Я за то, чтоб зло было наказано.
– Я уж бабку наказала, мне хватит.
– Ты правда думаешь, что она с испугу померла? Что увидела не тебя, а Ваську?
– Я не знаю. От всего вместе. Больная ведь, старая была. Срок вышел. «Liebe Elsa, Herzlichen Glückwunsch, Ihr Verstorbener»[5]…
– …Чего?
– «Сердечно поздравляю, вы умерли»…
– Фу, какая гадость, – поморщилась Янка. – А ты что, знаешь немецкий?
– Нет.
– Но ты ж говоришь?
– Переводчик в телефоне есть, вот, читаю. Но вообще, конечно, Швед, ты прав, мстить есть за что. Особенно матери, святоше этой: как-то я зимой, классе в пятом, мчалась поздно из художки, и в темноте мужик вонючий, громадный поймал, в подворотню затащил, зажал – не трахнул, конечно, потому что на мне штаны на лямках были, знаете, детские зимние, шуршащие, да и я орала и царапалась – он изматерился весь, плюнул и отстал. Я домой бегом, и шапку-варежки потеряла, и сумку с рисунками, слезы и сопли – а она: «Ах ты тварь такая, хороших девочек не лапают, вот вела бы себя прилично, никто бы и не пристал! А краски мы тебе новые покупать не будем, и так сколько денег на твою пачкотню уходит, все, рисуй теперь соплями!» – Мурка зло передернулась. – Тоже больше ничего не рассказывала. Смысла нет: как у тебя, Янк, у них на все – «сама-дура-виновата».
– И теперь по жизни мы все сами да сами… Может, так и надо?
– С детьми-то? – буркнул Швед. – Да это все равно что предательство.
– И ты до сих пор с ними не разговариваешь. Месть это или не месть? – задумчиво спросила Янка. – Отец тебе не звонит, ты сам ему – тоже.
– Сказать-то нечего. Мать вон звонила на днях: как дела да что кушаешь… Надо это мне? – Швед вздохнул. – Почему они не умеют иначе? Все детство ждешь от них каких-то важных слов, а для них главное – что я покушал, какой ремонт сделал, что купил. Для них вещи – главное.
– Ей просто важен сигнал, что ты в порядке, – усмехнулась Янка. – Ох, вот мне бы папа позвонил… Или бабушка. Швед, ты на них не злись. Ну, достались такие, что поделаешь. То поколение правда барахло очень любит. Типа если шкаф забит тряпьем, так и все в порядке…
Мурка вспомнила бабкину квартиру, передернулась и кивнула. Может, заваливая игрушками, конфетами и детской одеждой комнату с манекеном дочери, бабка воевала со смертью? В смысле, если есть вещи, то все в порядке, никто не умрет?
Янка вздохнула:
– У меня вон никого, у Мурлетки – все равно что никого, а тебе – позвонить достаточно.
– Сигнал послать? – хмыкнул Швед. – Янка, ты просто слишком добрая. Ну, да, неправильно это, конечно, что нет нормальных отношений. Я-то что сделаю? Поздно уже.
– Это мне поздно, – вздохнула Янка. В глазах у нее отражался красный огонек светофора, когда пришлось остановиться на перекрестке. – А вы…
– Меня прогнали, – напомнила Мурка.
– Дай ему время. Он все поймет, – пожала плечами Янка. – Может, уже понял. Представляю, каково ему. Да еще похороны… Да ладно-ладно, ты скажешь, что он сам заслужил, и будешь права, но… Может, простишь?
– Сейчас – не могу.
– Ты только не тяни. А то отцы… Ну, в общем, жизнь человеческая уязвима. Надо успевать делать что-то хорошее. И родители и дети должны… Ну, если не дружить, то хотя бы нравиться друг другу. Так бывает, я видела… – зажегся зеленый, но отразиться в Янкиных глазах светофор не успел: Швед мягко тронул машину с места. Янка оживилась: – Мурлетка! Давай, вот вступительные сдашь, и, может, нам съездить в этот, как его, Подпорожский район? В леса? А, Швед? Там это… Деревянное зодчество. Ладога, Онега. Пейзажи. Русский Север. Мы пофоткаем, а Мурке надо с матерью поговорить. Пусть правду скажет: нагуляла или нет.
– Да какая уже разница? Он же сказал: «Иди вон»!
– Психанул просто. Да он не такой уж плохой мужик, – проворчал Швед, поворачивая с набережной во двор своего замка из коричневого финского кирпича. – Растил ведь тебя, хотя и не знал, родная ли. Помогал. Деньги в Нижневартовске зарабатывает. Чего этого дурака дочери лишать. Хотя думай сама, конечно. А так-то я б на север на недельку съездил. Фактура, да. Монастыри, церкви деревянные, фольклор… Только машина другая нужна. И резиновые сапоги.
