— Ты шутишь! Эуженио застрелился!
— Спросите у этих господ.
Она повернулась к Тарчинини.
— В самом деле, синьора, вашего мужа убили.
— Madonna Santa! Кто?
— Это мы и пытаемся выяснить.
— И вы решили, что Орландо… Мой бедный мальчик!
Но у Ланзолини страх вытеснил все нежные чувства.
— Бедный мальчик в гробу это видал!
Мика догадалась, что ветер переменился и ее счастье под угрозой. Она спросила довольно глупо:
— Что видал в гробу?
— Все!
Она пролепетала:
— И… и меня?
Видимо, тронутый нескрываемым горем молодой женщины, Ланзолини встал и нежно обнял ее за талию:
— Послушай, Мика…
Она воскликнула в тревоге:
— Ты хочешь бросить меня?
Со слезой во взоре Тарчинини упивался этой сценой. Все любовные истории восхищали его, даже самые грустные. Он шепнул Лекоку:
— Ну? Бывает такое в Бостоне?
— Да, но не при посторонних!
— Тогда какая же это любовь? Настоящая любовь плюет на мнение окружающих! У нас любят, не скрываясь!
— Я уж вижу…
Не обращая внимания на эти комментарии, Мика повторила:
— Орландо, ты хочешь бросить меня, я чувствую!
— Так будет правильнее теперь, когда ты овдовела.
Эта неожиданная логика не убедила молодую женщину.
— Значит, по-твоему, было правильно обманывать Эуженио, когда он был жив, а теперь…
Ланзолини отступил на позиции морали:
— Совесть-то у меня есть!
— А у меня, значит, нет?
— Не так уж много, согласись!
Теперь разрыдалась она. Во всех странах мира, когда женщина начинает плакать, мужчина теряется. Орландо не составил исключения.
— Будь же благоразумна, Мика. Я не создан для таких приключений. Я не привык, чтоб убивали мужей моих любовниц… Это мне очень неприятно, уверяю тебя!
— А мне-то каково?
— Это другое дело.
Вопреки ожиданиям Лекока, синьора Росси выпрямилась, безукоризненно владея собой:
— Орландо, — объявила она, — ты не тот, за кого я тебя принимала. Я обманулась в тебе. Этого я не переживу! Я брошусь в Адиче, и пусть моя смерть падет на твою голову!
Она с достоинством кивнула следователям:
— Всего доброго, синьоры!
И вышла, не взглянув больше на Ланзолини. Тарчинини вовремя удержался: он чуть не зааплодировал.
— Какой эффектный выход! Ай да крошка! Слишком хороша для вас, Ланзолини!.. Можете быть свободны.
И обернулся к американцу:
— Парень, который не может удержать такую женщину, неспособен убить мужчину. Идем?
Аргумент не казался Сайрусу А. Вильяму таким уж неоспоримым, но сейчас не время было затевать дискуссию, и он двинулся вслед за своим другом.
По пути к центру города ни Тарчинини, ни Лекок оптимизма не испытывали. Комиссар сосредоточенно хмурил густые брови, американец пережевывал резинку, как бык свою жвачку. Они шли молча, и самый факт, что итальянец хранил такое необычное для него молчание, свидетельствовал о его замешательстве. Он заговорил только когда они достигли понте Нави.
— Синьор Лекок, дело оказалось труднее, чем я сначала думал.
— Позвольте заметить вам, синьор комиссар, что можно было большего добиться от Мики Росси и Ланзолини!
— А зачем? Анонимка, полученная жертвой, указывает на то, что в деле замешано третье лицо. Его и будем искать.
— Конечно, но где искать?
— Мы почти уверены, что Росси был убит у парикмахера. Для начала выясним, какую парикмахерскую он так настойчиво посещал, рассчитывая, видимо, застать там свою жену с любовником.
— По-моему, все указывает на парикмахерскую ди Мартино, патрона Ланзолини?
— Очевидно.
— А если у Росси да Мартино не знают, надо будет пойти к предыдущему хозяину красавчика Орландо. Проще некуда.
— На мой взгляд, даже слишком просто. Чего я никак не пойму, это почему Ланзолини клянется, что только раз видел Росси?
— Он лжет!
— Признайте, что лгать в этом случае глупо — слишком легко проверить. Нет, поверьте, синьор Лекок, что-то за всем этим кроется, но что? Во всяком случае, если вы не против, возьмите на себя опрос хозяев Ланзолини. Вот, держите фото жертвы. А я проверю алиби Орландо и Мики. Если что-нибудь не совпадет с его рассказом, я его заберу.
Разговаривая, друзья шли по понте Нави. Взгляд Сайруса А. Вильяма рассеянно скользил по водам Адиче, как вдруг ему почудилось в волнах тело Михи Росси с распущенными по воде белокурыми волосами, колеблемыми зыбью. Эта галлюцинация заставила Лекока осознать, что с самой виа Сан-Франческо он, не отдавая себе отчета, не переставал думать о Мике и о ее недвусмысленно выраженном намерении умереть. Он стал, как вкопанный, и схватил Тарчинини за руку:
— А вдова?
— Что вдова?
— Вы собираетесь охранять ее?
— Охранять? Но от кого, синьор?
— От нее самой! Не сказала ли она, что утопится?
Тарчинини от души рассмеялся:
— И вы ей поверили?
— Как же не поверить? Она была вне себя от горя!
— Конечно, она была вне себя от горя, но в тот момент ей надо было обыграть свой уход, не выйти из образа!
— Для чего? Чтобы произвести на нас впечатление?
— Отчасти для этого, но главное — чтобы соответствовать образу, который она в тот момент себе рисовала: женщина, обманувшаяся в своих надеждах, которой остается только умереть, чтобы не упасть в собственных глазах и чтобы доказать, что ее любовь была действительно исключительной.
— Вот видите!
