Оказавшись на улице перед отелем, Лекок с удивлением убедился, что уже почти полдень, следовательно, к ди Мартино идти не время. Он не спеша побрел в ресторан в одном из старых кварталов, где, в память вечеринки у Тарчинини, заказал большую порцию спагетти al sugo[21] и наелся так, что его бросило в жар и стало трудно дышать. После такой трапезы ему вовсе не хотелось сразу разыгрывать роль сыщика, и, сев в такси, он отправился в парк Регина Маргарета. Там погулял некоторое время, сердито жуя резинку в надежде ускорить переваривание тяжелой пищи. Вскоре, утомленный этой физиологической борьбой, он примостился на скамейке, закрыл глаза и заснул, как истый веронец. Воздух был так мягок, что Сайрус А. Вильям мирно отдыхал до тех пор, пока заход солнца не исполнил атмосферу беспокойства, и внезапный холодок не вырвал его из глубокого сна. Вернувшись к реальности, Лекок поспешил на виа Стелла, где находилась парикмахерская ди Мартино.
Хозяин, красивый мужчина, еще сильнее надушенный, чем Тарчинини, принял Лекока с некоторой холодностью, исчезнувшей, когда он убедился, что посетитель не собирается нарушать его покой, требуя профессиональных услуг. Когда американец показал ему фотографию Росси, он, внимательно приглядевшись, заявил:
— Я видел этого типа… Точно, это один из моих клиентов! Я всех запоминаю. Потрясающая зрительная память! В вашем деле я бы себя показал, синьор! Это у меня от отца. Да вот как-то раз…
Сайрусу А. Вильяму некогда было слушать истории. Он хотел поскорее управиться с делом и принести Тарчинини положительный ответ.
— Он у вас бывал последнее время?
— Кто?
— Тот, что на фотографии.
— О! Нет. Несколько лет назад… два, не то три…
Раздосадованный, Лекок повернулся и вышел, оставив парикмахера скандализованным такой грубостью.
Ромео Тарчинини не стал расстраиваться по поводу неудачи своего товарища, равно как не позволил себе ни малейшего намека на тот факт, что одно-единственное дело за целый день наводит на странные мысли о бостонской расторопности, которую Сайрус А. Вильям неустанно приводил ему в пример.
— Завтра тоже будет день, синьор Лекок. Алиби Ланзолини я проверил. Оно вне подозрений, и Микино соответственно тоже. На сегодня поработали достаточно. Выпьем вермута в «Академии»?
Американец хотел отказаться, но он должен был еще объявить о своем отъезде и решил, что в кафе это будет проще.
Они уселись поближе к прохожим, у самого края террасы.
Едва заказав напитки, комиссар обратил внимание своего гостя на прелестную девушку, задевшую их платьем. Лекок раздраженно заметил:
— Честное слово, Тарчинини, вы только и думаете, что о женщинах!
— А это я так выражаю благодарность Господу Богу за то, что Он их создал…
И продолжал другим тоном:
— До чего обидно расследовать убийство в такую погоду! Ладно. Завтра вы, конечно, сходите к этому Маттеики на виа Баттести, предыдущему хозяину Ланзолини?
— И на этом покончу с делами, потому что завтра в тринадцать часов я вылетаю в Бостон через Париж.
Тарчинини не сразу ответил, видимо, с трудом осознавая новость.
— Жалко, синьор, потому что, хоть мы и не понимали друг друга, я не терял надежды открыть вам глаза…
— Как так?
— Привить вам другой взгляд на вещи.
— Не думаю, чтобы вам это удалось.
— Кто знает? Но, надеюсь, не дурные вести из дома ускорили ваш отъезд?
— Нет. Просто не могу смириться с вашим образом жизни, уж не обижайтесь, — с вашим легкомыслием, с вашими профессиональными методами, отдающими анархией!
— Мне очень грустно, что вы уезжаете с таким неблагоприятным впечатлением. Я думал, мы вместе раскроем убийство Эуженио Росси… Ладно, что поделаешь. Вы мне оставьте адрес, и я напишу вам, чем дело кончилось… О! Поглядите-ка, кто идет!
Повернув голову в указанном направлении, Сайрус А. Вильям увидел стройную, блистающую красотой, Мику Росси, которая шла в их сторону, покачивая бедрами. Тарчинини фыркнул:
— Наша самоубийца как будто чувствует себя неплохо!
— Я совершенно запутался в здешнем вранье!
— Потому что вы считаете это враньем…
Когда Мика поравнялась с ними, комиссар встал и пригласил ее вылить аперитив. Она согласилась без малейшего смущения, но Лекок держался крайне холодно, находя неприемлемым, чтобы следователь приглашал за свой столик особу, подозреваемую в соучастии в убийстве. Но в этом городе все было так необычно, так сбивало с толку, что Сайрус А. Вильям, как честный человек, должен был признаться себе, что чего-то он не понимает.
Никто бы и не заподозрил, что Мика только что овдовела. Ее траур выражался в очень элегантном платье, хоть и черном, но отнюдь не производящем мрачного впечатления. Лекок отметил это с неудовольствием, которое возросло, когда молодая женщина спросила, улыбаясь:
— Ну, вы успокоились, синьор? Убедились, что я не посягнула на свою жизнь?
— Более чем убедился, синьора. Моя ошибка в том, что я вас плохо знал.
— Кажется, вы хотите сказать что-то не слишком любезное, но мне все равно, потому что у вас красивые глаза…
Она обратилась к Тарчинини:
— Правда ведь, у него красивые глаза?
