Я не рассказываю об этом Дилипу. Чем меньше я говорю о маме, тем лучше. Ее болезнь и без того нависает над нами гнетущей тенью. У нас дома все как-то не так. Дилип запирается в ванной, когда идет мыться. Ложится в постель, когда он уверен, что я уже сплю, и меня начинает трясти, если я слишком долго размышляю о том, какое все хрупкое между нами.
Я встречаюсь с маминым лечащим врачом. У него новая стрижка, и сегодня он не надел обручальное кольцо.
Я интересуюсь, хорошо ли он отдохнул в отпуске. Он отвечает, что хорошо.
Я рассказываю про фасоль.
Он говорит, что, наверное, надо менять дозировку маминого лекарства.
Я говорю, что мама снова живет одна.
— Был один инцидент.
— Какой именно?
— Она чуть не устроила в доме пожар. Подожгла наши вещи. Облила спиртом и подожгла. В комнате пришлось делать ремонт. Она обожгла себе руку. Это было так страшно. В нее как будто вселился злой дух.
Врач кивает.
— Звучит действительно страшно, но если принять надлежащие меры предосторожности, то подобные происшествия можно предотвратить в будущем.
Я ерзаю на стуле.
— Сейчас мама не может жить с нами.
Врач говорит, что для нее это плохо, но для меня — в перспективе — как раз хорошо.
— Для меня?
Он говорит, что у нас с мамой всегда была общая, одна на двоих, версия собственной объективной реальности. Без меня ее связь с этой реальностью может ослабнуть — печально, но факт, — но мне, человеку, который ухаживает за больной, дистанцирование пойдет только на пользу. Очень трудно, когда все вокруг исчезает.
Он говорит, память — это не данность, а непрестанный процесс. Мы постоянно ее перестраиваем.
— Может, она вспомнит что-то из прошлого, — говорю я. — Что-то, о чем мы напрочь забыли.
— Вы никогда не узнаете, настоящие это воспоминания или воображаемые. Полагаться на вашу маму уже нельзя.
Вместе мы обсуждаем последние стадии маминого недуга: он, знаток медицины, и я — знаток поиска разнообразных теорий.
Галлюцинации, погружение в прошлое, архаическое восприятие себя, ощущение полного, неизбывного одиночества. Настоящее видится таким, как есть: крупинкой, всегда просыпающейся через сито.
Он кивает мне и говорит, что я хорошо разбираюсь в предмете. Я его благодарю, но все равно ощущаю себя дилетантом, нахватавшимся по верхам.
Он говорит, что надо почаще разговаривать с мамой, чтобы подстегивать ее мышление. Письмо тоже может помочь. Оно активирует различные центры в мозге. Пусть она ведет записи. Эмоции, вероятно, останутся. Но со временем они тоже сотрутся. Я буду терять ее по частям, понемногу за раз. В конце концов она превратится в дом, из которого я переехала и где не осталось ничего знакомого.
Я говорю:
— Я читала, что эта болезнь может быть вызвана нечувствительностью к инсулину. Такая своеобразная форма сахарного диабета.
— Нет убедительных доказательств в поддержку этой теории.
— Еще я читала, что некоторые исследования связывают умственное здоровье с состоянием кишечника.
Он отворачивается, сморщив нос, словно от меня плохо пахнет. Возможно, ему не понравилось упоминание о кишечнике: для него это как святотатство. Как надругательство над догмой, которую он считает незыблемой. Французские интеллектуалы воротили носы, когда Жорж Батай утверждал, что просветление можно найти и в дерьме, а Бог может встретиться человеку в облике сумасшедшей проститутки. Возможно, современные невропатологи предпочитают удерживать ширму, что отделяет их вотчину от всего остального тела: возвышенный мозг не соотносится с низменным дерьмом, никак не связанным со священными тайнами, которых они взыскуют.
Дома я включаю свет, и у меня прямо перед лицом пролетает муха. Она рыщет в пространстве, измеряет параметры своей клетки, бьется о зеркала и оконные стекла, пробует лапками разные виды поверхностей. Я наблюдаю, как она кружит по комнате, и гадаю, сколько часов она здесь пробыла. Наверняка у нее в голове уже расписана вся планировка, обозначены координаты. Она знает самое дальнее расстояние, которое может преодолеть: диван, книжный шкаф, дверная ручка. Я открываю балконную дверь и отхожу в сторонку. Жду, когда муха вылетит прочь, почуяв знакомые запахи снаружи. Но она не вылетает. Она продолжает кружить по комнате.
Я ложусь на диван, кладу ногу на подлокотник. Может быть, мухе здесь нравится, в новом доме. Она жужжит у меня над головой. Сердитая. Пойманная в ловушку.
Муха вновь пролетает мимо распахнутой настежь двери. Я наблюдаю за ней и думаю: видит ли она дверь или карта, которую она составила в голове в эту эру своей короткой мушиной жизни, так незыблемо врезалась в мозг, что мир снаружи попросту перестал существовать? Выход есть, но его как бы нет, он попадает в слепое пятно. Все, что знает эта несчастная муха, бьющаяся в зеркала, в свое собственное отражение: что-то упущено, что-то неладно. Чего-то ей не хватает.
Мама выходит на улицу посреди ночи. Просыпается, идет в туалет и выходит из дома в ночной рубашке. Привратник ловит ее на улице, когда она пытается подозвать рикшу. Он провожает ее до квартиры и видит, что дверь распахнута настежь.
