Среди необъятных лесов ютились рыцарские замки. Рыцари выезжали грабить проезжающих.
Отнимали и убивали.
В те времена можно было встретить мрачного всадника, горбоносого с козлиной бородой.
Всадник ездил по чаще и призывал козлоногого брата.
И в ответ на зов смотрел из чащи козел тупыми глазами ужаса: недаром ходили козлы вместе с людьми на шабаш ведьм.
Прижимал рыцарь руки к груди, поглядывал на козла и пел грубым басом: «Козлоногий брат мой!..»
Сам был козлобородый рыцарь. Сам отличался козлиными повадками: водил проклятый хоровод и плясал с козлом в ночных чащах.
Был холм, поросший ельником. С холма открывалась туманная даль. Вечерело.
На черно-эмалевый горизонт выползал огромный красный шар. Проезжий рыцарь в грусти затянул разбойничью песню.
Вдали, на горе, высились силуэты башен: это был замок. Сзади высоко взметнулись тяжелые, синие купола, излучающие молнии.
Рыцарский замок стоял стар и мрачен. Окна его были из драгоценных стекол.
Низки были своды темных коридоров.
Там жил мальчик. Он был робок и бледен. Уже сияли глаза его, темные, как могила. Это был сын рыцаря.
Скучная темнота окутала младенчество робкого мальчика.
Ранее из темноты звучал серебристый голос. Милое, худое лицо выступало из сумрака.
А потом совсем утонуло материнское лицо в сонную темноту. Не звучал серебристый голос.
Помнил он сквозь туман горбоносого рыцаря с черной козлиной бородой и острым взглядом.
Даже звери косились на темного отца, а собаки выли и скалили ему зубы.
Вспоминал наезды темного рыцаря в замок.
Выносили образа. Пугались. В коридорах топтались и шумели неизвестные.
Сам бледный мальчик в озаренных коридорах встретил странного незнакомца.
Однажды ранней осенью молния убила темного рыцаря.
Был у тихого мальчика чудный наставник в огненной мантии, окутанный сказочным сумраком.
Водил мальчика на террасу замка и указывал на мутные тени. Красный и вдохновленный, учил видеть мечты.
И грезы посещали мальчика: он свел знакомство с самим великаном. По ночам к замку приходил великан, открывал окно в комнате у бледного мальчика и рассказывал ему своим рокочущим, бархатным голосом о житье великанов.
Однажды в солнечный день постучал великан пальцем в окно к ребенку, а однажды проходил вечером старый великан и бросил на замок свою длинную тень.
Но прошло детство. Улетели с детством туманные сказки.
Он стал красавцем юношей. Носил латы. У него было бледное лицо с запоминающимися чертами, большой нос и курчавая бородка.
Он казался отдаленным свойственником козла.
Стал он рыцарем этих мест. Часто задумывался на берегу великой реки.
По реке ходили волны.
Прежний рыцарь носил железные латы и вороново крыло на шлеме. Был горбоносый и одержимый.
Однажды осенью привезли его в замок с черно-синим лицом, спаленым лиловою молнией.
После смерти заговорили о днях безумств. О том, как близ замка падал кровавый метеор, а дворецкий всю ночь ходил в коридорах замка.
Как он носил красный шарик на серебряном блюде. Подавал горячий шарик старому рыцарю.
Обуянный ужасом волшебств, рыцарь подбрасывал горячий шарик и пел грубым басом: «Шарик, мой шарик».
И это был обряд ночного ужаса.
Молодой рыцарь знал, что от старых мест подымаются старые испарения ужасных ночей: он бросил дедовский замок и построил новый на берегу великой реки.
И когда подъезжал к своей обители, вдалеке шумел сердитый лес, посылая угрозы.
Молодой рыцарь жаждал заоблачных сновидений, но в душе поднимались темные наследственные силы.
Иногда он подходил к окну замка, чтобы любоваться звездными огнями, а у окна подстерегали…
Вытягивались в знакомое очертание… Кивали. Улыбались… Приглашали совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали знакомые, невозможные слова…
Понимал молодой рыцарь, что не Бог зовет его к себе… Испуганный приходом неведомого, зовущего в тишину ночную, тщетно падал перед озаренным Распятием.
Потому что от старых мест тянулись старые испарения ночного ужаса… И все кивали, все улыбались… Приглашая совершить обряды знакомых ужасов… Нашептывали невозможно-бредовые слова.
И рыцарь садился на коня. Как угорелый, мчался вдоль лесов и равнин, чтобы заглушить слова неведомого, зовущего в тишину ночную…
Бывало на лесной поляне качаются золотые звездочки и пунцовые крестики, а уже страх пропадает, становится туманным и грустно-задумчивым.
Бывало, разливается рассвет, а в вышине совершается белая буря над застывше-перистыми тучками, и они разметываются по бледно-голубому.
А ужас убегает, полыхая зарницами с далекого запада.
Тогда останавливает молодой рыцарь коня, отдыхает от страха на рассвете.
А у ног его качаются золотые звездочки и пунцовые крестики на длинных стебельках…
Когда заезжал рыцарь далеко в лесную глушь, бывало, из лесной глуши приходило легкое дуновение.
Словно звук лесной арфы замирал в стволистой дали. Словно была печаль о солнечных потоках.
Словно просили, чтобы миновал сон этой жизни и чтобы мы очнулись от сна.
Уже вечер становился грустно-синим, а рыцарь все прислушивался к пролетающему дуновению.
Уже стволистая даль подергивалась синей, туманной мрачностью. Уже в мрачной стволистой синеве горели багровые огни.
