И передо мной стоит не Уэб. Нет. Это его старшая версия. Отец, может быть? Дедушка? Длинные волосы цвета перца с солью спутаны, как мокрая швабра, и на нем нет ничего, кроме обтерханных джинсовых шортов. Может, он растает от жара? Вполне могу себе представить.
Плотно зажмуриваю глаза. Снова открываю. Нет, видение никуда не делось.
Моргаю. И снова моргаю, и еще раз моргаю.
– Отличная игра, – говорит старик. Ого. Никогда не слышал ничего похожего на этот голос: напоминает Зеленого Великана, только более глубокий, точно удары моего собственного сердца. – Я мог бы круглые сутки играть в нее.
Снова моргаю.
– Я предположил бы, что выигрываю, поскольку ты все время моргаешь, – говорит он, – но, может, твои правила игры в гляделки отличаются от моих? – И смеется.
На секунду расслабляюсь.
– Простите. Простите, пожалуйста, – опускаю взгляд. – А Уэб здесь живет?
– Джонатан? – из темноты выныривает Уэб. На нем тоже ничего, кроме свободных трусов-боксеров.
Сглатываю целое озеро слюны.
– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он. Отчасти удивление, отчасти обвинение.
– Извини. Я не хотел… я просто проходил мимо, чтобы отдать тебе вот это. – Сую ему мороженое, как последний придурок. Оно уже превратилось в оранжевый бесформенный сгусток липкой дряни на палочке и в бумажной обертке. – И сказать спасибо.
– О… – задумчиво произносит Уэб.
Дурацкая-дурацкая-дурацкая затея.
– Мне пора. Еще раз извини. Как-нибудь увидимся.
Это мне хочется так сказать. На деле выходит
– Как я понимаю, ты, должно быть, тот самый белый, – говорит старик.
– Ага, – кивает Уэб. – Иногда он «говорит языками»[51]. Джонатан, это мой дедушка, Деннис Стоящий Медведь.
– Экий же ты проблемный, – добавляет дед.
– Я знаю, знаю, – бормочу я. – Мне следовало бы…
– Он сейчас выйдет. – И старик захлопывает дверь.
– О… ладно, – говорю дверным доскам.
Слышу приглушенный разговор на языке, которого не понимаю. Может, они ссорятся. Может, Уэб больше не хочет меня видеть. Может, у него проблемы из-за того, что он избил пятерых школьников до паралича, и теперь сядет в тюрьму, и все знают, что это моя вина. Я – долбаная
Ладно, сейчас явно не время для всего этого. Я сделал то, что хотел, сказал свое спасибо, я ухожу. Вниз по лестнице, обратно домой, в комнату, в чулан, к своим пластинкам, к своей…
– Привет!
Мгновенно разворачиваюсь. Ярко-голубые джинсы. Белая майка в рубчик, обтягивающая грудь и кубики пресса, сияющие черные волосы и мерцающие глаза – словно небо решило заночевать в них.
– Привет, – говорю я, снова суя ему растаявшее мороженое. Господи!
– Спасибо. Классная футболка.
– Спасибо… – О, круто, он заметил. – У тебя все нормально? В смысле, после того, что было?
– Да, приятель.
– Круто, – провожу пальцами по шероховатому дереву перил, чешуйки краски пристают к коже. – С глазом вроде получше…
Так и есть. За эти три дня он вылинял из фиолетового ужаса в желтую звездную туманность. Конечно, это выглядит космически круто.
– Они еще приставали?
– Нет. Уехали.
– Уехали?
– Ага, на лето. А у тебя были проблемы?
– И да, и нет, – неопределенно отвечает он. – Идем.
Уэб делает стремительный шаг и обдает меня ароматом фанел-кейка[52].
– Слушай, а как ты узнал, что я здесь живу? – Он теребит обертку мороженого.
– Э-э… – Опускаю взгляд, медленно разворачивая то, что осталось от «Бомб-Поп», которое, как до меня только что доходит, разрисовало мои руки красными, белыми и голубыми полосами. Ну, отлично… В любом случае соврать не могу. Не сейчас. – Я приезжал сюда. На прошлой неделе. Видел тебя.
Он с хлюпаньем всасывает растаявшее мороженое, как порцию текилы.
– Я знаю, – говорит он. – Я тебя тоже. – После чего смеется и срывается с места.
Он
– Почему ты… ничего не сказал?..
– Идем! – кричит он вместо ответа. – Пошли на наше место!
Достигнув вершины плачущего утеса, пару раз втягиваю в легкие «питер-пол-и-мэри» и подбираюсь к Уэбу.
То ли у него в глазах встроенный прибор ночного видения, то ли еще что, но он явно расположился там лет семь тому назад и столько же ждет меня. Растянувшись на мшистом пятачке, заложив руки за голову, он блуждает взглядом где-то в небе. Луна, уже набравшая три четверти, освещает «наше место» идеальным белым сиянием.
Плюхаюсь рядом, смотрю туда же, куда и он, и – ТАДАМ.
Ничего себе!
Над нами кто-то включил «Лайт-Брайт», клянусь. Я весь вибрирую. Больше того. Я и есть этот «Лайт-Брайт». И все пластиковые колышки во мне вспыхивают жизнью.
Не могу сдержаться. Начинаю хихикать.
– Ничего себе! – повторяю вслух.
– Вот именно, приятель, – говорит он, поворачиваясь ко мне. – Ничего себе.
Мы лежим бок о бок. Единственный звук, который я слышу, – наше синхронизированное дыхание.
