Зигги Стардаст и я полностью

– Какой еще выбор!.. Я здесь как в капкане… и Уэб… Хэл говорит, что его… Нет! Я не верю Хэлу и ненавижу его за то, что он сделал… Нет! Я думаю, Уэб по-прежнему жив… где-то…

«Значит, ты должен пойти и найти его, – говорит она. – Это единственное, за что стоит бороться…»

Делаю несколько судорожных вдохов.

«И ты должен сделать это сейчас».

Я представляю себе, как мы с Уэбом парим, сплетаясь в одно целое. Не где-то там. Здесь. Где я могу сделать выбор – лежать в постели, рвать голосовые связки, крича в подушку, пялиться в ничто, позволить им победить. Или здесь. Где я могу…

«Выбор за тобой, милый, – шепчет она. – И решать…»

– …мне, – договариваю я.

Смотрю на маму долгим взглядом.

«Иди к нему, – говорит она. – Время поджимает».

– Да как же я смогу?

«Я тебе помогу. Мы найдем способ. Но ты должен вернуться на озеро. Увидеть Уэба. И сделать так, чтобы Хэл больше никому не смог причинить боль. Ты поймешь, когда и что надо сделать. Доверься мне…»

– ДЖОНАТАН!

Папа. С первого этажа.

– Как же я?..

Но ее уже нет. Да нет, ее просто никогда здесь и не было.

Это был я.

Это был я… с самого начала.

– Что такое?

Папина голова выглядывает из спутанного клубка шерстяных шалей, реки пота струятся по его впалым щекам.

– Разогрей мне ужин, пожалуйста.

Кашляет.

Ставлю готовую еду в духовку и жду. Еще не привык к внезапно вытянувшимся ногам и рукам: теперь все предметы стали дальше. Даже духовка как-то уменьшилась в размерах. Иисусе. Смотрю на нее, приплясывая от нетерпения, и жду. Энергия бьет ключом. Мой разум словно поджаривают электрошоком. Я снова ожил. Придется придумать какой-то способ выбраться отсюда.

Из телевизора орет «Уотергейт». Папа то задремывает, то просыпается, по-прежнему кашляет. Приношу ужин.

– С кем ты там разговаривал? – спрашивает он.

– Что? Ни с кем.

– Я слышал. Ты разговаривал.

Проклятье, надо было дверь в спальню закрыть.

– Да нет же. Ни с кем я не разговаривал, – отпираюсь я.

Смотрит на меня.

– Зачем ты вечно таскаешь с собой этот рюкзак?

– Надо.

Он устраивает голову на бабушкиной любимой подушке с бабочками. Я поднимаю взгляд на портрет. Но бабушка не танцевала и не смеялась с самого нашего возвращения. Я знаю, что сам все это придумывал, и все же… Впрочем, я ее понимаю. В этом доме не осталось радости, чтобы ради нее оживать.

– Его поймали. Спорим, этот ублюдок отправится в тюрьму, – ворчит папа между приступами кашля. Опять «Уотергейт». Какой-то парень из новостей говорит, что, возможно, в кабинете была установлена записывающая система, так что все, что говорил Никсон, с самого начала записывалось. Ага!..

– Выйду на улицу, – говорю я.

– Это еще зачем?

– Во двор. Подышу свежим воздухом.

Воздух в комнате настолько густ от моих мысленитей, что даже удивительно, почему отец не отмахивается от них, мешающих видеть экран.

Бегу по коридору, распахиваю дверь кухни.

Нашу лужайку не косили этак с 1922 года. Она заросла сорняками и изогнувшимися стеблями одуванчиков, уже лишившихся семян, которые напоминают мир, где живет Доктор Сьюз[82]. Только без исполнения желаний. Старые качели приткнулись, ржавея, в углу. Одно пластиковое сиденье покачивается на ветру, другое, полуоборванное, свисает с цепи. Даже у качелей вид какой-то мертвый.

Падаю в траву, и она поглощает меня целиком, раздвигаю ладонями длинные листья и сминаю одуванчиковые стебли. Трава царапается и пахнет землей над плачущим водопадом, внезапно хочется повыдергивать ее всю, пока не останется ничего, кроме бесполезной земли, на которой больше ничего никогда не вырастет.

Смотрю на кольцо вокруг почти полной луны. Скоро будет дождь.

Мои мысленити: «Записи «Уотергейта» и тайная прослушка, вечный папин кашель, вечная мамина помощь, вечный полет Уэба, вечный электрошок доктора Эвелин, вечная улыбка Старлы, вечная ухмылка Хэла, моя вечная ложь, я… я… Уэб… я… Уэб… я… Уэб».