Зигмунд Фрейд полностью

Фрейда волновало не абстрактное открытие истины, а ее открытие в области своего собственного личного опыта. «Я живу только для внутренней работы, – объясняет он Флису, который слушал его вполуха, поглощенный своими теориями, имеющими более научный вид. – Здесь до истоков прослеживаются многие печальные тайны жизни. Многие случаи, вызывавшие гордость, демонстрируют свое низкое происхождение». Были дни, когда Фрейд «ничего не понимал в сне, фантазии», но бывали и такие, когда «вспышка молнии… освещает мне прошлое, позволяя приготовиться к настоящему».

Его рассказы о чудесах своего внутреннего мира перемежаются ошибочными идеями о «периодичности». Когда самоанализ на три дня остановился, Фрейд пришел в недоумение, пока не понял, что то же самое было двадцать восемь дней назад, «из чего следует сделать вывод, что дни, неблагоприятные для работы, соответствуют женскому циклу». Он завидовал Флису, числа которого «гармонично сочетаются друг с другом».

Его собственная работа никак не шла. Мы не знаем, как к нему приходили идеи – в постели, во время прогулок по Рингштрассе или поздно вечером за рабочим столом, когда он сидел у себя внизу в клубах сигарного дыма, освещенного газовым рожком. «Я должен подождать, пока во мне не шевельнется идея и я не почувствую ее. И поэтому я часто целые дни провожу в мечтаниях». Ему нравилось сочинять афоризмы:

Счастье – это запоздалое исполнение очень старого желания. Именно поэтому богатство так мало радует В детстве мы мечтаем не о деньгах

Или:

Бессмертие, возмездие – все, что находится за пределами реальности, – отражение на него психического внутреннего [мира]. Meschugge? [Сумасшедший?] Психо-мифология.

Теория продолжала развиваться. Отказ от идеи совращения убил ее, но на смену пришла новая теория, которая, возможно, и вызвала это «ритуальное убийство». Первые намеки об этом встречаются в письме Флису в мае 1897 года, за четыре месяца до того, как Фрейд официально отказался от теории совращения. Фрейд замечает, что желание смерти родителей связано с неврозом и сыновья как будто желают смерти отцов, а дочери – матерей. Уже после отказа от теории совращения, в октябре, Фрейд признает, что самоанализ не дал ему практически никакой принципиально новой информации – за исключением одного факта:

Я обнаружил, и у себя тоже, то, что я был влюблен в мать и ревновал ее к отцу, и теперь я считаю это общим событием для всех людей в раннем детстве. Если это так, можно понять, почему на людей производит такое сильное впечатление история о царе Эдипе. Эта греческая легенда основана на желании, знакомом каждому по своим собственным чувствам. Все когда-то в мечтах хотели быть подобными Эдипу, и каждый сжимается от ужаса, видя, как в этой легенде мечта становится реальностью.

Фрейд продолжает рассуждения, переходя на образ Гамлета, истерика, который не может отомстить за отца, убив своего дядю («Так совесть делает из всех нас трусов»). Это нежелание Фрейд связывает со «смутными воспоминаниями о том, что он когда-то хотел совершить со своим собственным отцом то же самое из-за страсти к матери». Бессознательное Шекспира, предположил Фрейд, понимало бессознательное героя. «Совесть» Гамлета – не что иное, как скрытое чувство вины.

Фрейд рассказал обо всем этом в письме Флису 15 октября 1897 года. Три недели спустя он жалобно сообщает, что все еще ждет ответа. «Поскольку я еще не говорил об этом никому другому, представляя, как все будут озадачены, я бы хотел узнать твое мнение. В прошлом году ты отверг не одну мою идею, и не зря». Флис был авторитетом, а Фрейд – просителем.

Получила идея об Эдипе одобрение берлинского мудреца или нет, она так или иначе захватила воображение Фрейда. С самого начала в ней прослеживалась связь с детской сексуальностью. Вскоре Фрейд стал делиться с Флисом мыслями о детских фантазиях, которые ведут к мастурбации, «главном наркотике» человечества, замещаемом алкоголем, морфием или табаком. Когда фантазии, сопровождающие мастурбацию, подавляются, их скрытое присутствие в бессознательном порождает невроз.