Полная теория развития полового поведения еще не была разработана Фрейдом. Всеобъемлющее любопытство детей по отношению к запахам и экскрементам, а также своим гениталиям делает их (как уже приходило в голову Фрейду) похожими на маленьких животных, припавших носами к земле, живущих в примитивном мире, из которого нужно было вырасти – хотя и не всегда, – чтобы стать настоящими людьми на двух ногах.
Ребенок не может изменить свое биологическое наследие, но, когда дело доходит до взаимоотношений с родителями, в дело вступают фантазии. Первое публичное заявление Фрейда о теории Эдипа было довольно нерешительным и содержалось в одном абзаце «Толкования сновидений». Идея заключалась в том, что каждый ребенок влюблен в одного из родителей и ненавидит другого. В абзаце проводилась параллель с легендой об Эдипе, «трагедией судьбы». Хотя слова «эдипов комплекс» появились лишь в 1910 году, Фрейд с самого начала видел, что идея существования эротических и жестоких фантазий у ребенка помогает заполнить вакуум, оставшийся после теории совращения. Как говорят критики, что сложнее опровергнуть, чем теорию, основанную на фантазиях?
Фрейд узнавал факты о человеческой природе, в том числе о своей собственной, которые его беспокоили. В двух или трех письмах Флису зимой 1897-1898 годов заметно возмущение своими собственными наблюдениями. Рассуждения о мужчине, который насилует своего ребенка и занимается с женой анальным сексом, он заканчивает словами: «Довольно этих непристойностей». В следующем письме говорится о «решительном протаптывании тропы в дрекологии» – это слово он образует от немецкого «Dreck», что означает «грязь» Фрейд пишет «дрекологические» доклады, в одном из которых рассказывается о «бурных снах» как части его собственного самоанализа – их содержание не раскрывается. Эти упоминания о «дрекологии» до мэссоновского издания переписки удалялись.
Следующим летом 1898 года, перед отдыхом, Фрейду якобы приснился сон о моче и кале. Это произошло сразу же после того, как он прочитал в Вене лекцию о связи между неврозом и половыми извращениями. Анализируя этот сон в «Толковании сновидений», он пишет: «Я очень хотел быть подальше от этого копания в человеческой грязи и поскорее присоединиться к детям на отдыхе и полюбоваться красотами Италии».
Фрейд понимал, чем рискует, когда демонстрировал, что занимается «грязью». Он гневно защищается от нападок в статье о сексе и неврозах, написанной в начале 1898 года. Статья начинается с резкой критики в адрес врачей-ханжей. К этому оскорблению Фрейд добавляет, что врачу, конечно, разумнее избегать половых вопросов, если ему кажется, что ему не хватает «серьезности и благоразумия», необходимых для бесед с невротиками, и если «он понимает, что откровения пациентов сексуального характера вызовут в нем не научный интерес, а похотливое наслаждение». Как обычно, Фрейд намекает, что сам выше всего этого.
Это время было беспокойным для Фрейда, как и все десятилетие. Приближался зрелый возраст, а министерство образования не хотело давать ему звание профессора. Титул ординариуса, самое внушительное профессорское звание, давал заработок и возможность возглавлять кафедру. Еврей едва ли мог его получить, разве что в том случае, если он принимал христианство. Фрейд хотел получить звание экстраординариуса, неоплачиваемое и не столь почетное, но также полезное для репутации и практики. Человеку с такими странными идеями было полезно любое одобрение его заслуг.
Вкусы Фрейда были достаточно традиционными. Внешне он выглядел так же консервативно, как банкир, – в темном костюме (хотя позже он полюбил шотландский твид окраски «перец с солью»). Обстановка в квартире была (и оставалась все время, пока он жил в Вене) такой же, как у обычных буржуа, – перегруженной деталями, громоздкой, с кружевными скатертями на столах, шкафчиками с разными мелочами за стеклянными дверцами, темными узорчатыми обоями. На стенах висели фотографии и классические картины. Современное искусство декадентской Вены в такой квартире выглядело бы неуместно, и Фрейд не интересовался подобными вещами.
Впрочем, его теории были не менее революционны, чем эти картины, и так же смешны для его коллег, единственной группы людей, кроме пациентов, в которой он был известен. Фрейд не представлял собой ни движения, ни школы – он был один. Он знал (он писал об этом в «Толковании сновидений»), что его идеи «не могут не вызвать скептицизма и смеха, когда с ними сталкиваются впервые». Когда он говорил пациентам, что воспоминания о первом годе жизни могут оставить глубокий след в их эмоциональном мире, они смеялись над ним, предлагая попробовать вспомнить, что было до того, как они родились. Интересно, в ответ он кисло улыбался, жалея, что у него нет богатой жены, как у Флиса? Его кожа все еще была достаточно тонкой, чтобы его можно было уколоть. Ему нужно было достойное звание.
