Я все прекрасно понимал. По прибытию в Арк я, как и положено, пошел к ректору прихода. Он записал меня в большой реестр своей паствы. Чтобы я ходил на мессу и платил десятину. Он также спросил меня о моем возрасте, если он мне известен. Я ответил, что мне около восемнадцати. А где я родился? В Монтайю, епископство Памье, епархия Сабартес. Я увидел, как поп наморщил нос, словно почувствовал какой-то неприятный запах. Я также назвал ему имена крестного отца и крестной матери. Он сухо напомнил мне, что всякий верный обязан исповедоваться и причащаться хотя бы раз в год, особенно на Пасху, под страхом отлучения от Церкви и лишения христианского погребения. Потом он спросил меня, у кого я живу в Арке, и когда я ответил, что у Раймонда Маулена, он снова вздохнул. Потом, когда я жил в Арке, мы приходили, бывало, воскресными утрами, на мессу к этому попу, в церковь Арка. Не все вместе, и не каждую неделю — иногда в одно воскресенье, иногда в другое; то кузен Раймонд, то его брат, то брат Эглантины, или я с Гийомом Эсканье или Раймондом Пейре — Сабартес, или его братьями, или Гийомом Ботолем. Всегда приходило двое или трое из нас, а остальные оставались работать. Мы входили в церковь и стояли сзади. Ничего не говорили. Когда все заканчивалось, мы не задерживались на паперти. В Монтайю я тоже причащался каждый год с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать, в церкви святой Марии во Плоти, и слушал проповеди священника.
Отец Бернады — вот он ходил к мессе каждое воскресенье. Всякий раз, как я приходил туда, видел его. Он всегда стоял в первом ряду, сразу же за мессиром Жиллетом де Вуазен, владельцем Арка, нашим господином и вершителем правосудия, и его семьей. И в этом году я не пропустил Пасхи. Пришла Страстная Суббота, и я исповедался у одного из двух братьев — доминиканцев, которые пришли проповедовать о Страстях Господних. Через это надо было пройти, это было обязательным. Я стоял в очереди за Раймондом Мауленом, позади меня был Раймонд Пейре. Я пробормотал то, что моя мать научила меня говорить священнику, чтобы все выглядело, как у людей — избегая, конечно, явной лжи. Я никогда не был уверен, что этот обряд имеет хоть какую-нибудь ценность для спасения души. Назавтра, в Пасхальное утро, я тоже был в церкви, в первых рядах, вместе с семьей д’Эсквина. Вместе с ними я пошел к алтарю, чтобы проглотить облатку. Почувствовав запах ладана, я едва не задохнулся от непонятных чувств. Потом, немного придя в себя, я понял, что это странная смесь гордости и стыда. Когда великая месса окончилась, я вышел вместе с родителями Бернады, вместе со всеми д’Эсквина. Раймонд Маулен не удостоил меня даже взглядом.
За трапезой я молчал. Мать возилась у своих котелков. Бернада и ее сестра выказывали мне всяческую приязнь. Их младший брат Бертран, который хотел стать пастухом, принес вина. Мужчины семьи д’Эсквина говорили об ужасных вещах, о которых я ничего не знал. Я услышал, что в Каркассоне и Лиму нищие и безумные людишки осмелились учинить бунт против Монсеньора инквизитора и несчастных Братьев — Проповедников и ворвались прямо в их монастырь. Ясное дело, все это друзья еретиков. Говорят, они даже пожаловались самому Сиру королю, и что во главе их стоит такой же безумец и ренегат францисканец. Бернат Делисье. Из этого экзальтированного отродья, которых называют «спиритуалами» — разумеется, чтобы посмеяться над ними, а с чего бы еще они так по-дурацки назывались? Слава Богу, их уже сожгли несколько десятков по всему Лангедоку. Я похолодел и закусил губу, чтобы ничего не сказать в ответ. Особенно когда, хваля казни на костре, один из дядьев сказал, что ему известно, что Сабартес вновь охвачено еретической заразой, и даже еще больше, чем раньше. Что эта проказа, эта истинная гангрена, скоро может появиться и здесь, в Разес и Фенуийиде. Избавимся ли мы от этого когда-нибудь?
Моя голова переполнилась безумными мыслями. Я думал о добрых людях. Я вспоминал слезы матери, тяжелый взгляд отца, гнев брата.
В тот же вечер, провожая меня по дороге в Арк, когда моя голова раскалывалась, а сердце горело, Бернада позволила мне насладиться своим телом. Это было впервые, и мне даже не нужно было ее об этом просить. Она отдалась мне, заверив меня, что все будет хорошо. Что если даже она зачнет ребенка в утробе, то мы вскоре поженимся, да и все дела. У меня было не очень много опыта в таких делах. Я попытался овладеть ею со всей возможной нежностью, чтобы не сделать ей больно, но под конец меня самого словно накрыло и унесло какой-то острой волной блаженства.
И когда я шел во тьме, спускаясь к бастиде Арка, к дому моего кузена, моя голова и сердце пылали только что познанной мною ослепительной, пронизывающей радостью, которую мы подарили друг другу.
