— Ты знаешь, что есть. Признание Шелаева. Видеозапись.
— Какая видеозапись?
— Та, что на телестудии.
Кулаков покачал головой:
— Мы там тщательно все обыскали. Там не было никакой видеозаписи.
— Люди в телестудии видели ее.
— Мы спрашивали там всех. Все отрицают, что видели что-то.
— Как могли люди отрицать, что видели то, что, по вашим словам, не существует? — спокойно спросил Скорпион.
Кулаков взбесился. Он подался вперед и сильно ударил Скорпиона по лицу, а потом сделал знак блондину. Послышалось еще более громкое гудение, и Скорпион закричал от нового приступа боли, какую он никогда раньше не испытывал. От гениталий она била прямо в мозг. Он слышал чей-то крик, и какая-то часть его существа понимала, что это кричит он сам. Казалось, что боль нарастает с каждой секундой. «Ему нельзя допустить твоей смерти, — твердил себе Скорпион. Шейх Заид. Терпи. Боль всегда кончается. Им нужен суд. Ему нельзя допустить твоей смерти». Но жужжание и боль не прекращались.
Мыслей больше не было, была только боль. Только боль. Она становилась все сильнее и сильнее. «Прекратите, прекратите, пожалуйста, прекратите, — говорил он, не зная, говорит он это вслух или только в уме. — Прекратите, прекратите, пожалуйста, прекратите, ради бога. Боль всегда кончается. Ему нельзя допустить твоей смерти».
Как его тащили обратно в камеру, Скорпион не помнил. Он знал только, что в какой-то момент он проснулся. Он смутно понимал, что лежит на ледяном бетонном полу камеры. Он был гол, его руки по-прежнему были стянуты за спиной, между ног была жгучая, мучительная боль. Но это была не та боль, которую он ощущал под действием электричества. Ничего подобного он никогда не испытывал. Ни в Форт-Брэгге, ни в каком-либо другом месте.
Ему никогда не было так холодно. Он страшно дрожал, и дрожь усиливала боль в гениталиях. Скорпиону казалось, что он исчезает. Часть его умирала. Но кто же он? У него было столько имен и гражданств, что он уже сам путался. Ирине он так и не сказал, кто он. Если бы Кулакову это было нужно, он сумел бы заставить Скорпиона сказать. Однако им нужно было другое — заставить его признаться. Но это не имеет значения, ибо у него еще был один туз в рукаве: видеозапись была выложена в YouTube.
Что бы ни случилось с ним и с Ириной, и русские, и американцы увидят эту видеозапись и узнают о Горобце. Убьют ли Скорпиона, посадят ли его в тюрьму или отпустят на свободу, мучения прекратятся. Ему лишь нужно держаться. «Держись, — говорил он себе. — Все, что тебе нужно, это держаться, и ты победишь. А если бы ты сказал Ирине, кто ты есть на самом деле, Кулаков и Горобец уже знали бы об этом». Он не думал, что утечку допустил Ахнецов. Раскрывать свою связь со Скорпионом было не в его интересах. «Так что, там незачем искать, — подсказывал ему разум. — Думай об Ирине. Наверное, она любит меня. Да, но она сказала им. Они надавили, и она сказала».
Скорпион попытался представить себе лицо Ирины, но не смог. Что-то беспокоило его. Он смутно помнил, что видел чье-то лицо. Оно о чем-то напоминало ему. Он не мог сообразить, с чем оно связано. Это был не Кулаков. То, что он не убил его, когда имел возможность, было его ошибкой. «Если я когда-нибудь выберусь отсюда, — сказал себе Скорпион с грустной улыбкой, — одну вещь я сделаю непременно: убью Кулакова». Холод пробирал его до костей. Думать, лежа на ледяном бетоне, становилось все труднее. «Одна мысль. Держаться одной мысли. Шейх Заид. Боль всегда кончается. Умрешь ли ты или Аллах позволит тебе увидеть Солнце, боль закончится в любом случае».
Как долго он находится в этом ледяном аду? Должно быть, не один день. Может быть, не одну неделю. Понять было невозможно. А что с войной? Началась она? Он так не думал, иначе были бы слышны разрывы бомб и вой сирен воздушной тревоги. Какие-то знаки войны должны были быть. Он не спал и не ел уже несколько дней. Стоило ему задремать, врывались охранники и избивали его шлангами.
— Проснись, — прошепелявил блондин, сильно ударив его по лицу, и отступил, чтобы охранники могли начать избивать его. Во время избиения Скорпион слышал странный смех блондина «ух-ух-ух». Скорпион застонал и выплюнул несколько зубов.
На его теле не осталось ни одного дюйма, на котором не было бы кровоподтека или ссадины. И за все время ему только два раза дали попить. Оба раза это была отвратительная коричневатая жидкость в жестяной миске, из которой ему приходилось лакать, как собаке. А вкус у нее был такой, словно туда добавили мочи.
Что же с Ириной? Жива ли она? А Алена? Что с ней?
Выбить из Скорпиона признание им удалось на четвертом или пятом допросе (счет он потерял).
— Почему ты убил Черкесова? — требовал ответа Кулаков. Он кивнул блондину, тот едва коснулся ручки, как Скорпион начал кричать. «Держись, — говорил он себе. — Это временно. Но почему они ничего не говорят о видеозаписи на YouTube? Ведь в ней мое спасение».
— Не помню, — пробормотал Скорпион.
— Ты мог бы придумать ответ получше, — сказал Кулаков, положив руку на плечо Скорпиону.
