Она сказала ироническим тоном:
– Да, это, наверно, великий грех, но мне хочется купить новые занавески в гостиную и поставить котел побольше, так чтобы четыре человека могли принять ванну в один и тот же день, а я вдобавок – и вымыть посуду.
– Я не о твоих грехах сокрушаюсь, дурочка, а отмечаю факт, закон природы.
– Мало же в тебе уважения к человеческой природе.
– Не к человеческой, дорогая моя Мэри, а к природе вообще. Белки запасают орехов в десять раз больше, чем им потребуется. У хомяка брюхо того и гляди лопнет, а он все сует и сует за щеки, будто в мешок. А сколько умные пчелки съедают меда и сколько они, умницы, его выделывают?
Когда Мэри теряется, чувствуя себя сбитой с толку, она брызжет гневом, как спрут – чернильной жидкостью, и прячется в этом темном облаке.
– Противно слушать, – сказала она. – Хочется хоть немного порадоваться, так где там, разве ты дашь!
– Нет, родная, не радость меня страшит, а горечь неудовлетворенности, сумятица, чванство, зависть – все, что несут с собой деньги.
Бессознательно она, вероятно, боялась того же. Она так вся и ощетинилась; поискала, где у меня больное место, нашла и с вывертом всадила туда колючки слов:
– Вот, полюбуйтесь! Продавец из бакалейной лавки, ни гроша за душой, а разглагольствует о вреде богатства. Можно подумать, ты в любую минуту способен добыть кучу денег, стоит тебе только захотеть.
– И добуду.
– Каким образом?
– Вот в том-то и вся загвоздка.
– Ничего ты не можешь, а если бы мог, давно бы у тебя все было. Хвастовство – и больше ничего. Обычная твоя манера.
Желание причинить другому боль рождает в нас злобу. Лихорадка уже овладела мной. Свинские, исступленно яростные слова поднимались во мне, как яд. Я ненавидел угрюмой ненавистью.
Мэри сказала:
– Смотри! Вон, вон там! Видел?
– Где? Что?
– Вон, мелькнуло под деревом – и прямо к нам во двор.
– Кто мелькнул? Мэри! Ну, говори! Что ты там увидела?
Я почувствовал, как она улыбнулась в темноте уму непостижимой женской улыбкой. Это называют мудростью, но тут дело, пожалуй, не в мудрости, а в том даре всепонимания, при котором и мудрость не нужна.
– Ничего ты не видела.
– Нет, видела – ссору… но она убежала.
Я обнял ее и повернул назад.
– Давай обойдем квартал, прежде чем домой. Мы пошли туннелем ночи и больше ни о чем не говорили, да нам это и не требовалось.
В детстве я с наслаждением преследовал и убивал мелкую живность, когда только мог. Кролики, белки, мелкие пташки, а позднее дикие утки и гуси валились наземь окровавленными комочками из костей, шерстки и перьев. В этом было какое-то остервенелое самоутверждение без примеси злобы, ненависти или чувства вины. Война отбила у меня аппетит к смертоубийству; так ребенок, объевшийся сладким, отворачивается от еды. Ружейный выстрел уже не исторгал из моей груди вопля неистового счастья.
В эту первую весну к нам в сад повадилась пара кроликов. Больше всего им пришлись по вкусу красные гвоздики моей Мэри, и они начисто обгладывали их лепестки.
– Тебе придется покончить с ними, – сказала Мэри.
Я достал свою мелкокалиберную, всю жирную от смазки, нашел старые завалявшиеся патроны с дробью № 5, сел вечером на ступеньки заднего крыльца и, дождавшись, когда оба кролика оказались рядом, уложил их обоих с одного выстрела. Потом я похоронил пушистые останки под старой сиренью и почувствовал тоску где-то в желудке.
Я просто-напросто отвык от кровопролития. Привыкнуть человек может ко всему. К убийству, к ремеслу бальзамировщика и даже заплечных дел мастера. Привыкнешь – и дыба и клещи станут для тебя просто рабочим инструментом. Когда дети легли спать, я сказал:
– Пойду погуляю немного.
Еще несколько дней назад Мэри стала бы допытываться – куда, зачем? – а сейчас только спросила:
– Поздно вернешься?
– Нет, не поздно.
– Я ждать не буду, мне спать хочется, – сказала она. Став на некий путь, моя Мэри, видимо, ушла по этому пути дальше меня. А я все еще терзался из-за кроликов. Может быть, это вполне естественно, когда человек, уничтоживший что-то, старается что-то создать и тем самым восстановить в себе равновесие? Не это ли послужило для меня толчком?
Я ощупью пробрался в зловонную конуру, где жил Дэнни Тейлор. Рядом с его койкой горела на блюдечке свеча.
Дэнни был совсем плох – лицо изможденное, какое-то синее со свинцовым отливом. Меня чуть не стошнило – так дурно пахло в этой грязной комнате, где под грязным одеялом лежал давно не мывшийся человек. Глаза у него были открыты и тускло поблескивали. Я приготовился услышать горячечный бред. И меня потрясло, когда он заговорил внятно, голосом и тоном прежнего Дэнни Тейлора.
– Зачем ты пришел, Ит?
– Я хочу помочь тебе.
– Будто ты не знаешь, что это бесполезно.
– Ты совсем болен.
– Думаешь, я сам этого не знаю? Еще как знаю, лучше вас всех. – Он потянулся за койку и достал оттуда бутылку «Старого лесничего», на две трети пустую. – Хочешь?
– Нет, Дэнни. А ведь это виски из дорогих.
– У меня есть друзья.
– Кто тебе его поднес?
