А потом сон у нее прошел, и она сказала:
– Ты, наверно, проголодался.
– Да, Елена Прекрасная.
– Чего тебе дать?
– Сандвич с луком – нет, два! Ржаной хлеб и с луком.
– Тогда мне тоже надо, не то задохнусь.
– Будто тебе самой не хочется!
– Конечно, хочется.
Она сошла вниз и вскоре вернулась с сандвичами, картонкой молока и двумя стаканами. Лук был свирепый.
– Мэри, краса, – начал я.
– Прожуй сначала.
– Ты правду тогда говорила, что не хочешь знать о моих делах?
– Д-да…
– Так вот. Я решил предпринять кое-что. Мне нужно тысячу долларов.
– Это по совету мистера Бейкера?
– До некоторой степени. Но там есть и моя идея.
– Ну что ж, выпиши чек.
– Нет, родная. Я хочу, чтобы ты взяла сама, причем наличными. И можешь обронить словечко в банке, что собираешься купить новую мебель, или ковры, или там не знаю что.
– Но я и не думала ничего покупать.
– Все равно.
– Секрет?
– Ты же сама так хотела.
– Да… правда. Так будет лучше. Да. Ой, какой лук едучий! А мистер Бейкер одобряет это?
– Он бы сам так действовал, если бы мог.
– Когда понадобятся деньги?
– Завтра.
– Не буду я есть этот лук. От меня и так, наверно, разит.
– Ты моя дорогая.
– Просто не дает мне покоя твой Марулло.
– Это почему же?
– Явился к нам в дом. Принес конфет.
– Неисповедимы пути господни.
– Перестань богохульствовать. Пасха еще не кончилась.
– Кончилась. Уже четверть второго.
– Ой-ой-ой! Спать, спать!
– Уснуть… а если сновиденья посетят?.. Это Шекспир.
– Тебе только бы шутить.
Но я не шутил. Тоска не проходила и все терзала меня, хоть я и не думал о ее причинах и иногда даже спрашивал себя: почему я так терзаюсь? Человек привыкает ко всему, но на это нужно время. Когда-то давным-давно я работал на пороховом заводе, развозил нитроглицерин по цехам. Платили там очень хорошо, потому что нитроглицерин – коварная штука. Сначала я боялся шаг ступить, а через неделю, через две привык – работа как работа. Да чего уж больше, к должности продавца бакалейной лавки я и то притерпелся! Привычное всегда тебя тянет, а новизна, наоборот, отпугивает.
В темноте, вглядываясь в красные пятна, плывущие у меня перед глазами, я проверил в самом себе то, что было принято называть совестью, и не обнаружил в ней больного места. Потом меня заинтересовало, смог ли бы я уклониться от намеченного курса или повернуть на девяносто градусов по компасу, и выяснилось, что при желании смог бы, но желания такого не было.
Я существовал в каком-то новом измерении, в том-то и была вся прелесть. Точно у тебя вдруг заработали бездействовавшие до сих пор мускулы или ты паришь над землей, как в своих детских снах. Я часто переигрываю наново разные случаи, сцены, разговоры и каждый раз подмечаю все новые и новые подробности, ускользнувшие от меня на первом представлении.
Мэри находит странным приход Марулло к нам в дом с кулечком карамелек, а на ее чутье можно положиться. Я расценил этот визит как подношение мне – в уплату за мою неподкупность. Но вопрос Мэри заставил меня вдуматься в то, что раньше я оставил без внимания. Марулло выдал мне награду не за прошлое, он одаривал меня наперед. Я интересую Марулло постольку, поскольку могу быть полезен ему. Я перебрал в памяти его деловые наставления и наш разговор о Сицилии. Где-то, в какой-то момент он потерял веру в себя. Что-то ему от меня понадобилось, чего-то он от меня ждет. Есть способ проверить это. Попросить что-нибудь такое, в чем раньше было бы отказано, и если на сей раз отказа не будет, значит, он чем-то сильно встревожен и лишился покоя. Отставим Марулло в сторону и займемся Марджи. Марджи – по этому модному когда-то имени можно судить о ее возрасте. «Марджи! Царица снов моих! Марджи! Тебе весь мир…»
