Когда положение становится слишком напряженным, люди спасаются тем, что перестают о нем думать. Но оно проникает внутрь и смешивается со многим другим, в результате появляются тревога и недовольство, чувство вины и необъяснимое желание выцарапать у жизни хоть что-нибудь, все равно что, прежде чем все закончится. Вероятно, психоаналитики, работающие как четко отлаженные конвейеры, занимаются не комплексами, а вот такими боеголовками, которые могут однажды обернуться ядерными грибами. Мне кажется, что практически все, кого я знаю, нервничают и не находят себе места, ведут себя слишком шумно и нарочито весело, как люди, напивающиеся в канун Нового года. Забыть ли старую любовь и целовать соседскую жену.
Я повернулся к Мэри. Она не улыбалась во сне. Уголки рта опустились, вокруг крепко зажмуренных глаз пролегли усталые складки – значит, приболела, потому что так она выглядит всегда, когда хворает. Мэри – самая здоровая жена в целом мире, пока не заболеет, что случается не часто, и уж тогда она самая хворая жена во всем мире.
В очередной раз воздух рассек звук пролетающих реактивных истребителей. К огню люди привыкали полмиллиона лет, а на то, чтобы свыкнуться с силой непомерно более жестокой, нам выпало меньше пятнадцати лет. Будет ли у нас шанс использовать ее в мирных целях? Если законы мышления – суть законы вещей, то не происходит ли ядерный распад в душе? Не это ли происходит со мной, со всеми нами?
Тетушка Дебора рассказывала мне одну семейную историю. В начале прошлого века некоторые из моих предков принадлежали к секте кампбеллитов. Тетушка Дебора была тогда ребенком, но помнит, как они ждали конца света. Ее родители раздали все, чем владели, оставив себе лишь простыни. Их они надели и в предсказанное время ушли в горы встречать Конец Света. Сотни людей одетых в простыни молились и пели. Наступила ночь, они запели громче и стали танцевать, ближе к назначенному часу с неба упала звезда, и все закричали. Она долго помнила тот крик. Люди выли, как волки, сказала тетушка, вопили, как гиены, хотя она не слышала гиену ни разу в жизни. И вот наступил тот самый миг. Одетые в белое мужчины, женщины и дети задержали дыхание. Миг тянулся и тянулся. Дети посинели от натуги, и ничего не случилось. Их обманули, обещанная гибель не состоялась. На рассвете они спустились с горы и попытались вернуть розданную одежду, кастрюли и сковородки, быков и ослов. И я понимал, каково этим беднягам пришлось.
Думаю, воспоминание во мне пробудили реактивные истребители – столько усилий, времени, денег ушло на этих разносчиков смерти. Почувствуем ли мы себя обманутыми, если никогда не пустим их в дело? Мы умеем посылать ракеты в космос, но так и не научились излечивать ни злобу, ни тревогу.
Моя Мэри открыла глаза.
– Итан, – сказала она, – ты слишком громко думаешь. Не знаю уж о чем, только ты мне здорово мешаешь. Прекрати думать, Итан!
Я чуть не посоветовал ей завязывать с выпивкой, но вид у нее был слишком несчастный. Я не всегда знаю, когда шутить не стоит, и все же на этот раз сообразил.
– Голова?
– Да.
– Живот?
– Да.
– И все остальное?
– И все остальное.
– Сейчас что-нибудь тебе добуду.
– Добудь мне могилу!
– Не вставай.
– Не могу! Нужно собрать детей в школу.
– Я соберу.
– Тебе нужно на работу.
– Говорю же, я все сделаю.
Немного помолчав, она призналась:
– Итан, похоже, я не смогу встать. Мне слишком плохо.
– Вызвать доктора?
– Нет.
– Тебя нельзя оставлять одну. Может, Эллен не пойдет в школу?
– Нет, у нее экзамены.
– Может, позвонить Марджи Янг-Хант и попросить ее прийти?
– Телефон отключен. У нее новый как-его-там.
– Могу заскочить к ней по дороге на работу.
– Она убьет любого, кто разбудит ее в такую рань!
– Могу подсунуть записку под дверь.
– Нет, я не хочу, чтобы ты к ней заходил!
– Мне не сложно.
– Нет, нет! Я не хочу, чтобы ты к ней заходил! Не хочу, и все!
– Нельзя оставлять тебя одну.
– Как смешно! Мне лучше. Наверное, накричала на тебя, и мне уже полегче. Хм, и правда, – сказала она и, словно в доказательство, поднялась с кровати и надела халат. Вид у нее стал бодрее.
– Ты – чудо, моя дорогая!
Во время бритья я порезался и спустился к завтраку с красным клочком туалетной бумаги, налепленным на лицо.
Никакого Морфа, ковыряющегося в зубах на крылечке, я по дороге не встретил, чему был рад. Мне не хотелось его видеть. Я поспешил прочь, если вдруг он решит меня нагнать.
Открыв заднюю дверь магазина, я обнаружил на пороге коричневый банковский конверт. Он был заклеен, а банковские конверты довольно прочны. Пришлось достать складной нож, чтобы его распечатать.
Три листа бумаги в линейку для школьников, пачка за пять центов, исписанные мягким графитовым карандашом. Завещание: «Находясь в здравом уме… В виде компенсации…» И долговая расписка: «Обязуюсь возместить и передаю в залог…» Оба листа подписаны, почерк аккуратный и разборчивый. «Дорогой Ит, вот то, чего ты хочешь».
