– Ему можно. Папочка, а считается жульничеством списывать что-то из книги?
– Поясни-ка.
– Если человек… если я пишу эссе и беру что-то из книги?
– Зависит от того, как именно ты это делаешь.
– Ну-у, скажу твоими же словами – поясни-ка.
– Не нукай!
– Хорошо.
– Если ты поставишь кавычки и сноску на того, кто это написал, твое эссе только прибавит авторитетности. Думаю, половина американской литературы состоит из цитат или хрестоматий. Теперь тебе нравится моя бабочка?
– А если ты не ставишь кавычки…
– Вот тогда это уже воровство, то есть жульничество. Ты ведь так не поступишь, верно?
– Не поступлю.
– Тогда в чем проблема?
– За это сажают в тюрьму?
– Могут, если делаешь это из-за денег. Не поступай так, моя девочка. Так что ты думаешь о моем галстуке теперь?
– Ты просто невозможен, – протянула она.
– Если ты направляешься вниз, сообщи своему чертову братцу, что я принес ему чертову маску Микки Мауса и позор на его голову!
– Никогда-то ты не слушаешь!
– Слушаю.
– А вот и нет. Ты еще пожалеешь!
– Прощай, Леда. Лебедю – привет![23]
Она лениво побрела прочь – по-младенчески упитанная блудница. Девочки меня убивают. Они оказываются такими девочками!
Моя Мэри была красива, красива и ослепительна. Из всех ее пор сочился внутренний свет. Она взяла меня под руку, и мы отправились по Вязовой улице под склонившимися аркой деревьями, под светом фонарей, и, клянусь, наши ноги шли гордой и легкой поступью чистокровных лошадок, приближающихся к барьеру.
– Тебе нужно отправиться в Рим! Египет для тебя тесен. Большой мир зовет!
Она хихикнула. Клянусь, она хихикнула, словно отдавая дань нашей дочери.
– Мы теперь будем чаще выбираться из дому, моя дорогая.
– Когда?
– Когда разбогатеем.
– И когда же это будет?
– Скоро. Научу тебя носить туфли на каблуках.
– И будешь прикуривать сигары десятидолларовыми банкнотами?
– Двадцатками.
– Люблю тебя!
– Я смущен, мэм! Зря вы это сказали. Вы вогнали меня в краску!
Не так давно владельцы «Формачтера» установили эркерные окна на фасаде, застеклив их бутылочным стеклом, чтобы придать ресторану оригинальность и дух старины. Так оно и вышло, вот только изогнутое стекло сильно кривило лица сидящих за столиками людей: с улицы виднелась то одна сплошная челюсть, то большой блуждающий глаз. Это придавало старому «Формачтеру» определенный шарм, как и ящики с геранью и лобелией на подоконниках.
Марджи уже ждала нас – истинная хозяйка вечера. Она представила своего спутника, некоего мистера Хартога из Нью-Йорка, любителя позагорать под кварцевой лампой и с зубами, сидящими часто, что зерна в початке кукурузы. Хартог был изрядно потрепан и побит жизнью, зато откликался на все реплики благодарным смехом. Это и был его вклад в беседу, причем довольно неплохой.
– Как поживаете? – спросила Мэри.
Хартог засмеялся.
– Надеюсь, вы в курсе, что ваша спутница – ведьма, – сказал я.
Хартог расхохотался. Настроение у всех было прекрасное.
– Я попросила столик у окна, – сообщила Марджи. – Вон тот.
– И цветы велела поставить особые, Марджи!
– Мэри, должна же я хоть как-нибудь отплатить тебе за гостеприимство!
И в том же духе они продолжали, пока Марджи нас рассаживала, а Хартог все время смеялся – поистине гениальный собеседник. Я решил вытянуть из него словечко чуть попозже.
Накрытый стол выглядел красивым и белым; серебро, которое таковым не являлось, сверкало почище серебра.
– Я – хозяйка, значит, я главная, поэтому пить будем мартини, хотите вы того или нет! – заявила Марджи.
Хартог засмеялся.
Принесли мартини, только не в рюмках, а в огромных бокалах размером с поилку для птиц и со спиральками лимонной цедры. Первый глоток обжег, словно укус мыши-вампира, и подействовал как легкий анестетик, – напиток пошел мягче и к концу бокала стал в самый раз.
– Выпьем еще, – сказала Марджи. – Еда здесь неплохая, но не настолько.
И тогда я рассказал историю о том, что всегда хотел открыть бар, в котором вам подавали бы сразу второй мартини. Я нажил бы целое состояние.
Хартог засмеялся, нам принесли четыре новых поилки для птиц, я же тем временем жевал лимонную цедру из первого бокала.
Со второй порцией мартини Хартог обрел дар речи. У него был низкий, эффектный голос, как у певца или продавца, рекламирующего товар, который никому не нужен. Таким голосом еще разговаривает врач с лежачим пациентом.
– Миссис Янг-Хант говорит, что у вас тут бизнес, – заметил он. – Потрясающий городок – нетронутый городок.
Я чуть было не выложил ему, в чем заключается мой «бизнес», но Марджи перехватила мяч.
– Мистер Хоули – грядущая мощь этой страны! – брякнула она.
– Неужели? По какой же вы части, мистер Хоули?
– По всякой, – ответила Марджи. – Абсолютно по всякой, но не в открытую, ты ведь понимаешь! – Глаза ее пьяно блеснули. Я посмотрел на глаза Мэри, которые стали обретать тот же блеск, и понял, что Марджи с кавалером опрокинули по парочке мартини до нашего прихода, по крайней мере Марджи.
– Что ж, теперь я могу не отнекиваться, – сказал я.
Хартог снова рассмеялся:
– У вас прелестная жена! Это уже полдела.
– Скорее, дело именно в этом.
– Итан, из-за тебя он подумает, что мы с тобой ссоримся!
