Перекличка заняла полчаса, заключенные, одеревенев, стояли навытяжку. Ближе к концу поверки в нескольких рядах от Берни кто-то упал. Стоявшие рядом нагнулись поднять беднягу.
— Оставьте его! — крикнул Аранда. — Смотреть вперед.
В конце комендант вскинул руку в фашистском приветствии и провозгласил:
– ¡Arriba España!
В первые дни заключения Берни в монастыре Сан-Педро многие узники отказывались отвечать, но, после того как нескольких застрелили, они покорились, и теперь прозвучал глухой нестройный ответ. Берни подсказал своим товарищам по несчастью английское слово, звучавшее похоже на «arriba», и многие в качестве отзыва говорили: «Grieve España» — «Печалься, Испания».
Заключенных распустили. Упавшего мужчину подняли и унесли в барак. Это был один из поляков. Он едва мог двигаться. За оградой из колючей проволоки стояла плохо различимая в сумерках фигура в длинном черном балахоне.
— Отец Эдуардо, — пробормотал Винсенте, — пришел за добычей.
Молодой священник вошел в лагерные ворота и направился к польскому бараку. Подол его длинной сутаны поднимал с земли маленькие пыльные вихри.
— Явился проверить, не удастся ли ему запугать адом еще одного твердого атеиста, чтобы тот принял перед смертью последнее причастие.
Винсенте был левым республиканцем, членом партии Асаньи. Он работал адвокатом в Мадриде, за небольшую плату помогал беднякам, пока не вступил в милицию в 1936-м.
— Это чистый романтизм, — сказал он Берни. — Я уже был слишком стар. Но даже рациональные испанцы, вроде меня, в душе романтики.
Как и все члены его партии, Винсенте испытывал глубокую ненависть к Церкви. У левых республиканцев это превращалось едва ли не в одержимость; развлечение буржуазных либералов, как говорили коммунисты, которых Винсенте презирал. По его словам, они погубили Республику. Эстабло, лидер коммунистов в бараке Берни, не одобрял его дружбу с Винсенте и однажды предостерег:
— В этом лагере тебе помогут выжить только твои убеждения. Если они ослабнут, ты обессилешь, сдашься и умрешь.
Сам Эстабло, казалось, только и держался благодаря своим взглядам. Ему было за сорок, но выглядел он на все шестьдесят — кожа со следами чесотки пожелтела и обвисла, но глаза еще сверкали огнем.
Берни пожал плечами и ответил, что в конце концов обратит Винсенте в свою веру, мол, в адвокате есть семена классового чувства. К Эстабло он уважения не испытывал и не голосовал за него, когда двадцать коммунистов из их барака выбирали своего лидера. Эстабло хотел контролировать все и вся и не терпел возражений. Во время войны такие люди были необходимы, но в лагере ситуация складывалась иначе. К концу Гражданской составлявшие Республику партии рассорились напрочь, но в лагере узникам нужно было сотрудничать, чтобы выжить. Эстабло же хотел для коммунистов обособленности. Он твердил им, что они по-прежнему авангард рабочего класса и когда-нибудь их время все равно настанет.
Пару дней назад Пабло, другой коммунист, шепнул Берни на ухо:
— Поменьше общайся с адвокатом, compadre. Эстабло это не нравится.
— Да пошел он к черту! Кто он такой вообще?
— Зачем тебе лишние проблемы, Бернардо? Адвокат скоро умрет, это же очевидно.
Тридцать узников прошаркали в барак и повалились на покрытые коричневыми армейскими одеялами соломенные тюфяки, лежавшие на нарах. Берни переселился на место рядом с Винсенте, когда умер человек, занимавший его прежде. Отчасти тем самым он хотел бросить вызов Эстабло, который лежал на нарах в противоположном ряду и злобно сверлил его взглядом.
Винсенте снова закашлялся. Лицо его покраснело, и он откинулся на спину, тяжело дыша:
— Я совсем плох. Завтра придется сказаться больным.
— Нельзя. Дежурит Рамирес, тебя просто изобьют.
— Не знаю, смогу ли проработать еще день.
— Держись! Если дождешься возвращения Молины, он поставит тебя на какое-нибудь легкое задание.
— Постараюсь.
Они немного помолчали, потом Берни поднялся на локте, придвинулся к своему другу и тихо заговорил:
— Слушай, охранник Августин сказал мне странную вещь.
— Это тот тихоня из Севильи?
— Да.
Берни повторил слова охранника. Винсенте нахмурился:
— Что бы это значило?
— Не представляю. Что, если монархисты свергли Фалангу? Мы же ничего не знаем.
— Нам и при монархистах легче не станет. — Винсенте немного подумал. — Впереди лучшие времена? Для кого? Вдруг он говорил только о тебе, а не обо всем лагере?
— С чего это мне станут делать поблажки?
— Не знаю, — вздохнул Винсенте, и его вздох превратился в кашель.
Он выглядел больным, несчастным.
— Слушай, я ввязался в спор с этим ублюдочным попом, — сказал Берни, чтобы его отвлечь. — Он обозвал меня дегенератом, потому что я не хочу обращаться в католицизм. Помнишь ту сцену в прошлое Рождество, с куклой?
Винсенте издал какой-то то ли смех, то ли стон:
— Разве такое забудешь?
