— Хемингуэя нет, — с улыбкой сказала Барбара.
— Ничего. Что вы будете?
Она попросила белого вина и села за столик. Берни направился к стойке, а Барбара стала переставлять стул по кругу в поисках места, где бы не было зеркал, но они висели повсюду. Она ненавидела смотреть на свое отражение. Берни вернулся с двумя бокалами на подносе, который держал здоровой рукой:
— Вот, возьмите.
— Да, спасибо.
— Вы в порядке?
— Да. — Она завозилась с очками. — Просто я не люблю зеркала.
— Почему же?
Барбара отвернулась:
— Не люблю, и все. Вы поклонник Хемингуэя?
— Вообще-то, нет. Вы много читаете?
— Да, вечерами у меня есть время. Я тоже не большая любительница Хемингуэя. Мне кажется, он обожает войну. А я ненавижу ее.
Барбара подняла взгляд, размышляя, не слишком ли она горячится, однако Берни ободряюще улыбнулся и предложил ей сигарету.
— Работникам Красного Креста последние два года приходилось туго. Сперва Абиссиния, теперь это.
— Война не закончится, пока с фашизмом не будет покончено.
— Пока Мадрид не станет его могилой?
— Да.
— Других могил тоже прибавится.
— От истории не убежишь, — процитировал Берни Линкольна.
— Вы коммунист? — вдруг спросила Барбара.
Он улыбнулся и поднял бокал:
— Из центрального лондонского отделения. — Глаза его озорно сияли. — Вы в шоке?
— Я здесь два месяца, меня уже ничем не удивить, — рассмеялась Барбара.
Через два дня они пошли на прогулку в парк Ретиро. Над воротами висел транспарант с лозунгом: «NO PASARÁN». Борьба становилась все более ожесточенной. Войска Франко прорвались к университету на севере города, но были там остановлены. Прибывало все больше оружия из России, Барбара видела колонну танков на Гран-Виа, их гусеницы вырывали камни из мостовой, люди приветствовали танкистов радостными криками. В темное время суток улицы не освещали, чтобы затруднить работу ночным бомбардировщикам, но над Каса-де-Кампо постоянно появлялись белые вспышки — работала артиллерия, слышался грохот канонады, будто беспрерывно гремел гром.
— Мне всегда была ненавистна сама идея войны, с раннего детства, — сказала Барбара Берни. — Мой дядя погиб на Сомме.
— Мой отец тоже был там и с тех пор сильно изменился.
— В детстве я не раз встречалась с людьми, которые, понимаете, прошли через это. С виду они были вроде бы совершенно нормальными, но на них лежал какой-то отпечаток.
Берни склонил голову набок:
— Не слишком ли много мрачных мыслей занимало маленькую девочку?
— О, я всегда любила поразмышлять. — И Барбара вновь горько усмехнулась, иронизируя над собой. — Я много времени проводила одна.
— Вы, как и я, единственный ребенок в семье?
— Нет, у меня есть сестра, она на четыре года старше, замужем, тихо-мирно живет в Бирмингеме.
— У вас сохранился легкий акцент.
— О боже, не надо об этом!
— Это мило, — сказал он, подражая ее произношению. — Мои родители — лондонцы из рабочей среды. Трудно быть единственным ребенком в семье. От меня многого ждали, особенно после того, как я получил стипендию на учебу в Руквуде.
— От меня никто ничего не ждал.
Берни с любопытством посмотрел на нее, потом вдруг поморщился и обхватил больную руку здоровой.
— Вам больно?
— Немного. Не возражаете, если мы присядем?
Барбара подвела его к скамье. Сквозь грубую ткань шинели она почувствовала, какое крепкое у него тело. Это ее взволновало.
Они закурили. Перед ними было озеро, но его осушили: вода, мерцающая в лунном свете, стала бы хорошим ориентиром для бомбардировщиков. От грязной жижи на дне исходил слабый запах гнили. На берегу свалили дерево, и несколько мужчин рубили его топорами; наступали холода, а топлива в городе не было. На противоположной стороне пустой чаши озера стояла в огромной мраморной арке статуя Альфонсо XII, рядом с ней, создавая резкий контраст, из кустов торчало дуло зенитной установки.
— Если вы ненавидите войну, — сказал Берни, возвращаясь к беседе, — то должны быть антифашисткой.
— Мне отвратительны националистические бредни по части высшей расы. Но коммунисты тоже сумасшедшие. Люди не хотят, чтобы все было общим, это неестественно. У моего отца свое небольшое дело, но он не богат и никого не эксплуатирует.
— Как и мой, он управляет магазином, но не владеет им. Тут есть разница. Партия не против хозяев магазинов и других мелких предпринимателей. Мы понимаем, что переход к коммунизму будет долгим. Вот почему мы пресекли то, что творили здесь революционеры-радикалы. Мы противостоим крупным капиталистам, тем, кто поддерживает фашизм. Людям вроде Хуана Марча.
— Кто он такой?
— Главный кредитор Франко. Нечистый на руку делец с Майорки, который сколотил миллионы на труде других людей. Коррупционер высшей степени.
Барбара затушила сигарету.
— Вы не можете утверждать, что вся грязь в этой войне на одной стороне, — возразила она. — А как насчет всех тех, кто исчез? Людей забрала Seguridad[28], и их больше никто не видел. И не говорите, что этого не происходит. К нам в контору постоянно обращаются отчаявшиеся женщины, чьи мужья пропали, и нет никакой возможности добиться ответа, где они.
Берни и глазом не моргнул:
— Невинные люди тоже страдают во время войны.
