Ретт хмурит брови, но руки его расслабляются – кажется, одного прикосновения Сюзи оказалось достаточно, чтобы он успокоился.
– А мне здесь и так по-любому не нравится, – признается Лин. Он поворачивается и идет среди деревьев в сторону озера.
Джаспер смотрит на пустую бутылку, которая валяется на снегу.
– Мне нужно еще выпить, – бормочет он, с трудом поднимаясь на ноги.
– Отлично, – резким, раздраженным тоном говорит Ретт. Он еще пару секунд внимательно смотрит на меня, а затем продолжает, оборачиваясь к Сюзи: – Мы можем вернуться к себе в хижину, – он кладет руку на плечо Сюзи и добавляет: – Ты идешь?
Она поднимает голову и смотрит на него, пожимая плечами, словно хочет сказать, что прикидывает свои варианты на эту ночь. Другие планы. Затем смотрит на меня, выскальзывает из-под руки Ретта и говорит – тихо, так, чтобы только я одна могла ее слышать:
– Тебе тоже стоило бы пойти.
– Нет, спасибо, – качаю я головой. У меня нет ни малейшего желания оставаться с этими парнями еще хоть на минуту.
Ретт хлопает Джаспера по плечу, смеется, когда тот неуверенно поднимается на ноги, но Джаспер отмахивается от него.
– Может, и тебе идти с ними не стоит, – тихонько шепчу я Сюзи.
Взгляд у нее опущен, словно она сильно устала или чувствует себя виноватой – неужели переживает за меня? За Нору Уокер, у которой нет настоящих подруг?
– Я вернусь еще до восхода солнца, – говорит Сюзи, словно желая подбодрить меня.
Но я не киваю ей в ответ, я чувствую только беспокойство за нее.
– Не думаю, что тебе стоит доверять им, – быть может, у меня паранойя, а может, это просто потому, что Оливер говорил, что он не доверяет этим парням, не знаю. Но, так или иначе, мне не хочется, чтобы Сюзи уходила с Реттом, да и вообще с любым из них.
Однако Сюзи улыбается и говорит, заговорщицки приподняв бровь:
– Они идиоты, я знаю. Но с ними весело, а я скучаю, – она подмигивает мне и наклоняется вперед, чтобы пожать мне руку.
Я открываю рот, хочу сказать, чтобы она с ними не ходила, но останавливаюсь, не сказав ни слова. Она все равно меня слушать не станет. И имеет право делать все, что захочет. Может, например, уйти и переночевать в хижине Ретта – мне-то она ничего не должна, верно?
Да, верно, однако этого мало, чтобы погасить беспокойство, которое грызет меня изнутри, давит на виски, болью отдается в затылке.
Я наблюдаю, как они удаляются по снегу, направляясь к озеру. Джаспер плетется последним, все еще держа в руке опустевшую бутылку из-под виски. Кострище продолжает тлеть, наполняя воздух запахом пепла, и я внимательно прислушиваюсь, как успокаиваются деревья. Они вновь погружаются в сон, пряча глубже под землю корни, мягко покачивая еловыми лапами.
Интересно: а не звуки ли деревьев пугают парней по ночам? Что, если это именно их они слышат, когда лагерь погружен в тишину? Вот тебе и голоса, которые, как им кажется, преследуют их. Или здесь все-таки что-то другое? То, что гораздо, гораздо хуже?
Нечто такое, о чем они не хотят – или боятся – говорить.
Я чувствую, что начинаю замерзать, у меня в голове скопилось слишком много вопросов, и мне вдруг не хочется больше оставаться одной в этой темноте. Я поворачиваюсь и направляюсь к дому, пробираясь через снежные сугробы между деревьями.
До выхода из леса остается лишь несколько метров, и тут у меня появляется ощущение, что за мной кто-то наблюдает.
Мое сердце моментально пускается вскачь, глухим барабаном пульсирует в ушах, сигналя тревогу. Здесь неподалеку кто-то есть. Я резко останавливаюсь и смотрю сквозь ели вверх по склону, готовая в любой миг сорваться с места и бежать. Назад, к озеру. Если понадобится, то даже в лагерь.
Но затем я вижу.
Оливер.
Сиси Уокер родилась зимой, под бледной Альпийской луной.
Возможно, слой мягкого снега, приглушавший все звуки, был причиной того, что ее мать не плакала и не кричала во время родов. А может быть, дело в повитухе, которая была совершенно глуха на одно ухо.
Но как бы то ни было, с самого первого вдоха, с самой первой минуты, когда она открыла свои глазки, Сиси никогда не плакала. Никогда.
Не хныкала, не гукала, не кричала, требуя бутылочку с молоком или чтобы ей сменили подгузник. Свое первое слово она произнесла, когда ей исполнилось семь лет, и слово это было
По-английски она больше никогда не сказала ни одного слова, а в девять лет разговаривала только по-немецки, поэтому Сиси не могли понять ни ее мать, ни ее сестры. В одиннадцать лет Сиси переключилась на французский, а затем на русский язык. В двенадцать заговорила на арабском, испанском и хинди. С тринадцати лет и до той зимы, когда ей исполнилось семнадцать, Сиси говорила только по-португальски.
Ее мать однажды отказалась подшивать Сиси подол платья, пока она не попросит об этом по-английски. Сиси отказалась, и до конца того года проходила в платьях, которые были ей слишком длинны – нижние юбки то и дело рвались, когда она наступала на них.
