– Да какие брат с сестрой, баба Шура, о чем вы! – досадливо отмахнулась от нее Евка. – Он же объяснил сейчас, что приемный! Это Аня родная дочь, роднее некуда! Вот и получается, что никакие они не брат и сестра, понятно?
– Понятно… Теперь понятно, что ж… Голова моя старая стала, не сразу соображает… Значит, отец перед смертью тебя попросил к Соне съездить, да, мил человек? Просил повиниться за него, да?
– Да, очень просил… Повиниться и поклониться. Но выходит, не успел он… Выходит, всего на два дня раньше умер, чем Софья Григорьевна.
– Ну да, ну да… Если вы девять дней два дня назад отмечали… Так все получается, мил человек. Не успел Паша Сонечке свой поклон отдать. Не успел…
Баба Шура помолчала немного, потом продолжила, тихо вздохнув:
– А уж как Соня всегда своего Пашу любила, я могу рассказать… Уж я-то знаю, мы с молодости подружками были. И не сердилась на него никогда, не обижалась… И про то письмо она мне тоже рассказывала, где он сообщал, что не может вернуться из-за чужих детишек. Я ей, помнится, говорю: «Что ж ты делаешь, глупая! Зачем сама мужика отдаешь, с ума сошла, что ли!» А она только молчит да улыбается своему чему-то… Потом уж я поняла, чему она улыбалась, когда беременной ее увидела. И снова уговаривала Паше обо всем написать, да так и не уговорила. Да она будто и не переживала вовсе, счастливая такая ходила, пузо свое оглаживала…
– Да, странная женщина была тетя Соня, я бы так не смогла, – коротко вздохнула Евка. – Ни за что бы так не смогла…
– А Соня такая была, у нее свое представление обо всем было! Тебе, Дунюшка, и не понять! – заступилась за подругу баба Люба. – Я ведь тоже тогда удивлялась, зачем она так поступила – ничего не сказала Павлу, что его дитя под сердцем носит. Спрашивала ее… А она в ответ одно твердит: «Если Паша так решил, значит, ему так надо. Я ему верю, что так надо. Мешать не стану. Если остался с четырьмя чужими детьми, значит, по-другому не мог…» Это тебе, Дунюшка, непонятно, а мне как есть все про Соню понятно. Она такая была, да…
Аня слушала этот диалог, улыбалась тихо. Ей тоже было все про маму понятно, как и бабе Шуре. А еще она пыталась потихоньку разглядеть Ивана так, чтобы он не заметил, что она его разглядывает. Хотя и ничего выдающегося в его лице не было, но чем-то оно взгляд притягивало, было в нем что-то такое…
Может, глаза? Умные и грустные, будто обращенные внутрь себя. Или эта глубокая складка на переносье… И тронутые сединой волосы на висках. В общем, лицо как лицо. Хорошее, интеллигентное. Но что-то в нем было особенное… Просто уловить не могла…
Он вдруг посмотрел на нее быстро, и пришлось отвести глаза, и даже смутилась немного – и впрямь, чего она его так разглядывает? Ведь он ей никто. Как выяснилось, никакой не родственник. Да, этого человека вырастил ее родной отец, но ведь и отца своего она никогда не видела!
– Мужчина! Мужчина! Вы ведь ко мне пришли, да? – с возмущенным повизгиванием спросила тетя Люба, пытаясь высунуться из-за Евкиной спины. – Почему вы пристали все к моему мужчине? Он же ко мне пришел, отстаньте от него!
Иван поднял голову, глянул на Аню в неловком недоумении, и она торопливо пояснила ему:
– Не обращайте внимания, пожалуйста… Тетя Люба у нас не в себе… Это у нее возрастное, это бывает… Просто не обращайте внимания.
– А когда танцы уже начнутся? – снова громко спросила тетя Люба. – Мужчина, вы пригласите меня танцевать?
– Да успокой ты мать, Евдокия! – сердито попросила баба Шура. – Перед человеком же неудобно, ей-богу! Он ведь подумает бог знает что!
– Да, я сейчас ее уведу… – быстро согласилась Евка, вставая с места. Погладив мать по плечу, проговорила ей тихо на ухо: – Танцы нынче не здесь будут… Пойдем, я тебе покажу, где они будут…
– А пусть мужчина с нами пойдет! – не унималась никак тетя Люба, кокетливо поводя сухими плечами. – Чего ж мы его здесь оставим, он ведь ко мне пришел!
– Мужчина потом подойдет… Чуть позже. Идем скорее, идем!
Евка потянула мать за руку, помогая подняться с дивана, потом обняла за плечи, повела к выходу. Тетя Люба шла неохотно, оглядывалась назад, даже упиралась немного. Все за столом молчали, опустив головы. Будто им было стыдно перед гостем за такое явное безобразие. Когда в прихожей хлопнула дверь, одна из бабушек вздохнула тихо:
– Бедная, бедная Любка… Совсем не в себе стала уже… Как Дуня все это переносит, не знаю… Раньше-то Любка хоть памятная была, а теперь уж ни в какие ворота, как говорится. Старость не радость, что ж поделаешь?
Баба Шура тоже вздохнула, потом спросила у гостя:
– А Паша-то как уходил? В хорошей памяти был?
– Да… Он просто болел долго, не вставал уже… Ночью умер, во сне.
– Мама тоже во сне умерла… – тихим эхом откликнулась Аня. – А перед смертью сказала, что пришла пора ей с Пашей встретиться. Я вот все думаю… Неужели она и правда чувствовала, что он тоже уходит? Столько лет без него жила, но все равно чувствовала?
