Из чистого милосердия и во имя человеколюбия три человека отчаянно молотят друг друга, кого-то защищая и отстаивая чью-то правду. А чуть поодаль два закоренелых эгоиста стоят себе и пальцем не пошевелят в защиту своего ближнего. Два эгоиста, трое дерущихся, четверо избитых. В этой небольшой компании нашлись грешники всех мастей: виновные в участии в драке и виновные в том, что не вступили в нее ради собственного покоя; виновные во вмешательстве в чужие, неведомые им дела, и виновные в преступном невмешательстве; бесчеловечные рохли и ретивые человеколюбцы; виновные, чинившие самосуд во имя справедливости, и виновные в том, что и палец о палец не ударили, дабы справедливость восторжествовала — пусть и через самосуд! Когда я остановился, я с презрением посмотрел на щекастого человека, чтоб в следующую минуту поступить так же, как он. Я находил оправдание для каждого из участников, сочувствовал ему, чтоб минутой позже осудить, приветствуя того, кто набрасывался на драчуна. Но вскоре и ему пожелал поражения и нового противника. События развивались, и вмешательства следовали в точности по моему желанию — словно я незримо ими управлял. И теперь, после всего, что видел, я опять не знал, кто прав и какого исхода мне хочется! Одно я знал твердо: каждому нападающему я желал поражения, а каждому пораженцу — победы, слабому — успеха, сильному — поражения, мне хотелось, чтоб слабый стал сильным, а сильный — слабым, избивающий — избиваемым, а избиваемый — избивающим. Но трудность заключалась в том, что все участники оказывались попеременно в роли сильного и слабого, избивающего и избиваемого, правого и виноватого. Попробуй разобраться, кто тут прав? Разве сила уже сама по себе предполагает вину? Разве справедливость заключается в слабости? Разве за честь называться правым надо платить поражением?
Вдали, в глубине аллеи, показался темный силуэт полицейского. Появление носителя официальной справедливости подействовало необычайно быстро. Воинственность внезапно улетучилась, и драка прекратилась. Старик вспомнил про своего внука и заспешил к нему. Муж расправил сплющенную шляпу, а молодой человек, потряхивая кудрями, прижимал платок к синяку под глазом. Избыток энергии был израсходован, выпущен в бездонье теплого воскресного дня.
Справедливость восторжествовала.
Пронзительный вопль клаксона, резкий визг тормозов. Грубую шоферскую брань заглушил вой мотора, набиравшего обороты. Хромоногая девушка устремилась вперед, скорым виноватым шагом заспешила к тротуару и наконец, прерывисто дыша, выбралась на него, как утка на берег.
Навстречу ей шел средних лет карлик: на щуплом теле — крупная мужская голова с большими, торчащими кверху кавалергардскими усами, на голове — маленькая шляпка с загнутыми полями. В фигуре его было что-то бодрое, энергичное. Он улыбался ей с выражением оптимистической солидарности. Как к спасительному прибежищу, заторопилась она к двери, рядом с которой на стене было выведено акварелью «Закусочная», и, ковыляя, начала спускаться по влажным бетонным ступеням в подвальное помещение.
Немногочисленные посетители сидели за столиками, покрытыми несвежими клетчатыми скатертями. Перед ними стояли плетенки с хлебом, который в этой закусочной подавался «без ограничений» и который они, ожидая заказанные блюда, жевали с бесстрастными, отсутствующими лицами. Девушка села за столик в углу и положила рядом на стул нотную папку и поношенную черную сумочку. Сквозь окно высоко под потолком ей видны были вышагивающие по тротуару мужские и женские ноги.
Пожилой официант в белой куртке, фамильярный в обхождении с посетителями, судя по всему, бывший судовой кок, развлекал беседой заметно облысевшего, но старательно причесанного гостя, который занимал столик, стоявший особняком между печью и стойкой. Это был почтенного возраста холостяк, чиновник, который мог бы питаться в ресторане получше, однако ему нравилось здесь, где он, бесспорно, был самым уважаемым посетителем и ему во всем старались угодить. Он из тех, кто предпочитал быть первым в селе, чем вторым в столице. Блюда заказывал порционные, и потому скатерть на его столе была несколько чище.
Официант произносил звуки «с» и «з» чуть шепелявя, скорее как мягкие «ш» и «ж», что делало его речь благозвучной и даже слегка комичной, особенно если он порывался говорить о вещах серьезных и трагических. С таким произношением следовало бы делать сообщения о больших бедах. Свой рассказ он сопровождал жестикуляцией, как бы пересчитывая слова по пальцам, точно речь шла о штучном товаре:
— Был я в Австралии, был в Ниёрке, был в Боносайрисе, был в Шанпаулу, и где только я не был, ах, сеньор! Много я повидал на этом свете!.. А вот жить раньше было полегче, прежде были другие времена!.. Подумать только, мы горло драли за Авштрию!.. А теперь смотрите!..
