— А твой отец достоин самой медленной и суровой смерти после Алазандера за то, что скормил дочери такую ложь. Ты прекрасна, Айслин. Ты не низшая, если только сама не решишь быть такой. Ты спасла людей, потому что внутри тебя есть добро. Ты могла позволить им идти куда угодно, а сама идти верным путём, но решила спасти их.
— Или я не подумала об этом. — Она пожала плечами.
— Но ты подумала, потому что только что показала правду. Давай уложим тебя в постель и наденем одежду, соответствующую статусу.
— Пожалуйста, не лезь мне в голову, — сказала она. — И никакого яркого платья, бордовый не мой цвет. — Она поморщилась.
— Пошли, мой зверь изголодался от переживаний за своих братьев.
Спальня была великолепно отделана в мягких серебристых и голубых тонах. Большая кровать манила, но взгляд, Айслин остановился на бурлящем бассейне, который находился в стороне от комнаты. Рядом с бассейном был камин, в котором горели дрова, наполняя комнату пьянящим ароматом уюта, в который хотелось верить. Но Айслин не была настолько глупа, чтобы считать себя здесь гостьей; нет, она была их незваной, невольной заложницей, судьбу которой они решали.
А ещё проблема укуса, который украшал плечо, бесконечно пульсируя, будто он каким-то образом связан или привязан к Синджину.
Она слышала о парных метках, но факт, что теперь у неё такая есть, беспокоил и пугал. Не было ничего неслыханного в том, что мужчины отмечали женщин, в качестве предупреждения другим мужчинам или средстве отпугивания их. Аромат Синджина оставался на её теле, будто он каким-то образом стал её частью. Это беспокоило, и она не могла не задуматься, добавил ли он свой запах, отметив её глубже, чем укус.
Айслин не хотела думать о последствиях или признавать, что её взволновала его метка. В той пещере он был первобытным, обезумевшим и несдержанным, пока трахал её так грубо, что плоть до сих пор ныла. Конечно, в процессе это переросло в насилие, но не будем забывать о том, что она хотела его даже тогда, когда мужчина оттащил прочь.
Как только дверной замок защёлкнулся, она шагнула дальше в комнату, проверила кровать, подпрыгивая, прежде чем встать и подойти к широким стеклянным дверям балкона, которые распахнула. Перед ней лежал прекраснейший сад с цветами всех оттенков радуги, ослепляющими глаза. Снаружи продолжалась бесконечная болтовня о счастье, и во дворе горели костры, как будто Стража грелась посреди зимы в Царстве Фейри, а душа Айслин жаждала и требовала холода.
Тишину нарушал лишь треск потрескивающего огня в камине, но все мысли Айслин были о доме.
Её отец был в ярости, и она волновалась за братьев и сестёр. А ещё за Амиру, принцессу, которая молча и неподвижно лежала в стеклянном гробу в фамильном склепе, все эти годы считавшаяся мёртвой. Её разум был разрушен, а тело бесконечно чахло, но каким-то образом она жила. Никто не знал, как, поскольку сам Алазандер насиловал её в течение нескольких часов, заставляя так глубоко погрузиться в мысли, что она едва набирала воздух в лёгкие. Амира впала в глубокий стазис, и мир почувствовал потерю, но она жила.
Фростина — её нежная, скромная сестра, которая часто боялась собственной тени, — будет ли скучать по ней, а Лейн, брат, предпочитавший держаться подальше от двора, в безопасности ли он?
Айслин тосковала по дому, но больше её волновало, что будет с прекрасным королевством, если на него обрушится Орда, уничтожив красоту вместе с теми, кто стремился его защитить. Её проступок заставил уйти или настроил их против неё. Но разве их уже не отравил её отец?
Джеральд вёл себя иначе, с момента, как Орда вошла в их королевство, и Алазандер что-то прошептал ему на ухо. От того, как они оба повернулись и посмотрели на неё, по спине пробежали мурашки. Она предполагала, что отец предложил её, молила об этом, хотя была всего лишь ребёнком. Тогда бы не случилось всё то, что произошло, но что бы ни было сказано, ничего не помогло. Разверзлись ужасы, и изменилось абсолютно всё.
Отец стал смотреть и вести себя с Айслин иначе… сексуальнее. А потом избил её, будто хотел, чтобы она умерла. И сказал ей, что она ничтожнее любого другого существа во всём королевстве, что она подлая и недостойная любви. Он вбивал это в её сознание, оставив от неё окровавленное, сломанное, избитое месиво на полу тронного зала.
