- Может быть, ты и научишься… когда-нибудь… - медленно проговорила я, думая о другом. Смогу ли я… ведь что греха таить, не целительница я – так же как и не маг стихий, увы! Наверное, мне предназначено было хранить и приумножать богатство и благополучие родного Линдари. Сажать цветы и фрукты, которые не растут нигде больше, готовить вкусную рыбу…
При мыслях о рыбе я сжалась и стала кусать губы, чтобы не заплакать. Милый мой, бесстрашный! Всё отдал, не жалея, бросил под ноги… цветок. Как жаль, что я не видела радужного паруса!
Я никогда не призналась бы в этом Тёрнеду – но на самом деле меня мучил страх. Очень страшно, невыразимо страшно – видеть беспомощным того, кто всегда был для тебя символом надежности, силы… верности… И даже не просто лежащим в постели – случаются же болезни, каждый из нас хоть раз в жизни, хотя бы в детстве, лежал и болел! Не просто лежащим – а вот так… без сознания, израненный… Мне показалось даже, что у Айдесса появились седые волосы. Вот только сейчас, при этом освещении, невозможно было понять – у него и свои волосы были почти белыми, что очень шло ему. А ещё… я осторожно прикасалась к его лбу раз за разом, и всё хотела обмануться – но в глубине души уже знала, что он не просто согрелся. У него начинается жар. И это было совсем худо…
Мне надо попробовать… нет, не попробовать! Я обязана его вылечить! Пусть не целиком… но всё, что смогу…
Как же жаль, что родители не придавали значение моим «успехам» в целительстве. А зачем? Лечить понос служанкам и детям разбитые коленки? Так у нас в Линдари маг-целитель не из последних. А твоё, мол, Холлэ – это цветы и фрукты, варенье и грибы, и рыба… Рыба…
Я вспомнила, как на балу Айдесс признался, что боялся подойти лишний раз и попросить у меня рыбы. Знала бы я тогда! Тогда, золотой, горьковатой осенью, стоя возле своего костра…
Я взяла маленькую низкую скамеечку и поставила рядом с ним. И смотрела… неужели я теперь – невеста?! Мне не верилось до сих пор… Даже в самых смелых мечтах я не заходила дальше того, что мы просто подружимся… что он будет приезжать в гости, и я представляла, как мы идем вместе по лесу. Всё! На большее я не осмеливалась. Только пусто-пусто становилось внутри и больно, когда кто-то рядом со мной заговаривал о моем замужестве или о женитьбе Айдесса. Я прекрасно понимала, что и то и другое когда-нибудь произойдет, и тогда… тогда, наверное, он уже не пройдет со мною по лесу. Максимум, что мне останется, это танец раз в год на праздничном балу. А теперь… нет, я не буду сейчас мечтать. Нашла время! Эгоистка, равнодушная, глупая эгоистка… Ему плохо… и более ничего не должно быть важно для тебя.
Среди моих домашних не все и знали, что я немножко умею лечить. Мири знала, и Тёр тоже – так уж получилось. Но всё равно я стеснялась. Очень. Хорошо, что они оба молчали. Мири, кажется, заняла брата каким-то несложным делом, так как уложить его спать у нее не получилось.
Я всё смотрела, не в силах оторваться…
Какой же ты красивый. Если бы были другие обстоятельства… о, я бы сейчас поцеловала тебя, тихо-тихо, легко-легко… а во сне тебе приснилось бы, что это птица, подлетев, прикоснулась крылом… Или бабочка.
Всё! Хватит. Я закрыла глаза и сосредоточилась.
И очень скоро перестала думать, как я выгляжу и что обо мне подумают… это всё было такой чепухой…
Ткань, линии ауры, которую я всегда видела похожей на кружево, была смята и порвана. Как будто бы кто-то вырвал цветные, радужные линии, и они жалобно мерцали, готовясь погаснуть… а местами в ауре просто зияли дыры, словно выжженные огнем.
Кажется, я говорила своему любимому, что умею вышивать? Да… я вышиваю… и ещё вот так. Вышиванье, вязанье или плетение кружева – вот на что была похожа моя магия. Откуда-то я знала, что вот этот узор – его сердце, и он пылает ярко, и линии вспыхивают ровным светом, регулярно пульсируя. А вот этот – легкие… он более блеклый, неяркий… и я не знаю, как сделать сейчас его ярче… И его бедные руки – две рваных дыры в кружеве. Здесь и здесь.
У меня ничего не получалось с открытыми глазами. Потому что… с открытым глазами я и не верила, что у меня получится. И узора чужого – не видела. Почти.
А вот зато в бархатной, привычной, уютной темноте – там проступают линии, узоры и сплетения, такие разные, они, кажется, даже звучат тихо – поют, как струны.
А некоторые даже льнут к рукам, как будто ласкаются… они благодарны, им стало ярче и лучше… Вот я связала две порванных нити - ох, не сразу я научилась их связывать! Да красивым, да прочным узлом, что не развяжется… и они зазвенели колокольчиком, еле слышно… А как же тут? Тут не свяжешь, тут как с тканью – тут заплата нужна, или своя нитка… как же мне быть?
