Шуберт, Франц, каркал в последний раз. 26 июля 1812 года.
Написано хористом Шубертом на его партитуре альта в До-Мессе Петера фон Винтера.
В музыке, соединяющей эту песню с предшествующей, «Сединами», происходит едва одолимое пространственное перемещение. «Седины» заканчиваются в самом низу фортепьянной дуги, описанной в предыдущей главе. Теперь в «Вороне» музыка взрывает вверх. Нас потрясающим образом дезориентирует высокий голос в фортепьянной партии, невесомой, галлюцинаторной. Мы поднимаем взгляд и видим птицу, но мы и сами в воздухе вместе с ней, вознесенные музыкой.
Когда мы с режиссером Дэвидом Олденом в 1997 году делали фильм об этом цикле, Олден придумал образ, усиливающий это ощущение. Скиталец вроде бы показан с птичьего полета, полёта ворона, но его чёрный плащ развевается как крылья, и головокружительной танец камеры смешивает объективное и субъективное, наблюдающего и предмет наблюдени. Скиталец становится вороной, и все зрители тоже.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что такой монтаж соответствует чему-то, что уже есть в стихотворении и чему музыка только придаёт более высокое звучание – а именно, смутной потере идентичности, ясного различения между собой и другим. Я не уверен, что вполне оценил находку режиссёра тогда, когда снимался фильм.
На человека падает тень птицы, кружащей над головой, ждущей падали. Однако если человек – добыча, был ли он охотником, преследующим цель: находящим путь в темноте по звериными следам («Спокойной спи»), ищущим «ее следы» («Оцепенение»)? Не указывает ли его близость к птице, с которой он запроста разговаривает, обращаясь:
Художник Люсьен Фрейд в раннем автопортрете с успехом пользуется тем же ощущением таинственного родства. Белому перу в руке служит изящной антитезой фигура человека в шляпе, видная в окне на заднем плане, антитезой чёрного и белого, и перо выглядит странно оптимистично, благодаря вертикальному положению и светлому цвету, а вот тёмная фигура слегка пугает. Есть автобиографический подтекст: Фрейд поведал, что это перо, данное ему возлюбленной. Но интереснее всего птица на заднем плане. Я не могу утверждать, что это ворона, хотя она и похожа на кого-то из вороновых. Черно-серый окрас напоминает серую ворону, и есть соответствия между изображением птицы и фигурой художника на переднем плане: те же чёрные и серые пятна и белое перо. Благодаря этому возникает множество сменяющихся значений: человек как птица, или человек противопоставлен птице, или это выражение уязвимости, жесткости, неловкости.
Ворон хорошо известен как дурной вестник в литературе и визуальных искусствах. Гравюра «Женщина на краю бездны» Каспара Давида Фридриха (1803) устрашает своей мрачностью. Возможно, гравюра сделана как фронтиспис книги собственных стихов Фридриха.
