Люциуш посмотрел на нее. Вначале он думал, что она нарочно изображает обиду. Но теперь вдруг испугался: кажется, тут было что-то другое, и она уже не владела собой.
Он вмешался:
– Моя жена не хотела сказать ничего плохого. Я… Я… видите ли, мы столько пережили…
Но молодой человек не отдал им документы.
– Следуйте за мной, – сказал он.
Сердце Люциуша колотилось, он начал подниматься с сиденья.
– Не вы. Она, – проверяющий показал подбородком на Аделаиду.
Аделаида помотала головой.
– По какому праву?
Молодой человек шагнул к ним. И тут Люциуш вспомнил о письме генерала Боршовского, лежащем в ранце.
– Позвольте, я объясню.
Но молодой человек не обращал на него никакого внимания.
– Я жду, пани.
Она гневно взглянула на него:
– Я этого так не оставлю. Я родилась в Польше. Мой брат отдал жизнь за Польшу, мой муж чуть не погиб. Мой сын впитал любовь к Польше с моим молоком…
– Прекрасно. Вы расскажете все это моему капитану. – Он сделал паузу. – Пойдемте.
– Я пойду, – сказал Люциуш громче.
– Вы останетесь здесь, – сказал проверяющий, все больше сердясь. – Побудете с ребенком, а эта патриотка пойдет со мной.
Аделаида посмотрела на него. Оба понимали, что если она не передаст ему Павла, они рискуют окончательно выдать себя. Она наклонилась и прошептала что-то, чего Люциуш не услышал. Потом: «Побудь с папой, я скоро вернусь».
Но как только она отстранилась, Павел начал яростно хвататься за нее, за руку, за волосы, за блузку. Ей пришлось отдирать его от себя. Он успел ухватиться за палец, а потом снова за волосы и испустил громкий вопль.
– Пожалуйста, – сказала она Люциушу, который встал, чтобы помочь. Но мальчик, несмотря на болезнь, сопротивлялся так неистово, что понадобилось еще несколько попыток, чтобы оторвать его от Аделаиды.
«Ш-ш-ш», – зашептал Люциуш, но вопли стали еще громче. Он старался удержать мальчика, и наконец ему удалось устроить его у себя на руках. Ему пришло в голову, что он никогда в жизни не держал ребенка – не так чтобы просто дотронуться, а держать на руках. Это казалось странным. Наверняка же был какой-нибудь кузен, племянник, когда-нибудь давно. Но сила маленьких рук и ног оказалась совершенно неожиданной. И лихорадка была такая, какую он никогда не ощущал у своих пациентов, сухой, обжигающий жар, проникающий сквозь легкую ткань рубашки. И все-таки Павел продолжал выворачиваться из рук, стремясь к матери. «Ш-ш-ш», – снова прошептал Люциуш.
Он чувствовал на себе взгляды попутчиков. Что бы сделал настоящий отец?
– Ш-ш-ш, – шептал он, касаясь губами горячей детской головы.
– Пошли, – сказал солдат.
И снова Аделаида взглянула на Люциуша, в глазах ее было отчаянье. Он внезапно почувствовал такую глубину потери, о существовании которой не знал раньше. Он поднял глаза:
– У меня в ранце… Письмо…
Но солдат положил руку на кобуру:
– Вы хотите, чтобы ваш сын увидел, как я делаю его сиротой, пани?
Она встала.
– Быстро!
Она шагнула к двери. Жизнь покидала ее, кожа словно сделалась зеленоватой, на мгновение Люциуш решил, что она сейчас упадет. Она снова повернулась.
– Павел, – сказала она. – Это папа. Оставайся с ним. Он позаботится о тебе, пока я не вернусь. Он позаботится о тебе…
Ее голос надломился. Мальчик кричал, лицо его побагровело, он вырывался с такой силой, что Люциуш едва его удерживал. Он видел его крошечные зубки, дрожащий язык.
Но Аделаида не могла идти дальше. Она повернулась и бросилась к ребенку. Солдат схватил ее за плечо и отшвырнул в коридор.
Выстрел.
Потом голоса, шаги, громыхающие по вагону. Еще солдаты, проталкивающиеся к выходу. Он увидел, как Аделаида поднимает руки, закрывает голову. Снова крики.
Они подняли его и несли, сопротивляющегося, куда-то к голове поезда и вот уже пропали из вида. Потом раздались крики откуда-то из задних вагонов, и еще двоих препроводили вперед, руки за голову. Проехал всадник, расстегнутая шинель развевалась на ветру.
Потом тишина.
Где-то вдалеке над полями парил ястреб.
Возле Люциуша Аделаида крепко обнимала Павла, прижималась лицом к его щеке, ко лбу, к рукам. Она закрыла его своими волосами так, что они вдвоем оказались как будто в укрытии. У ребенка на руке был браслет из четок, и иногда она целовала его, бормоча: «Мать Мария, мама, мама…»
С сиденья напротив за ними бесстрастно наблюдали старухи-близнецы. Люциуш знал, что они наверняка слышали большую часть недавнего разговора. Они могли их выдать. Он хотел поблагодарить старух за молчание, но это значило бы признать их соучастие, подвергнуть всех риску.
