— Да что у нас? — Матрена машет рукой, но, вспомнив что-то, начинает говорить оживленно: — Был у нас сегодня секретарь райкома. Как и ты, в шинельке, в сапожках. Все глядел да расспрашивал, что и как. К обеду дело было. Мне в голову и стукнуло: приглашу-ка я его к себе обедать! Не надеялась, думала, побрезгует, не пойдет. Нет, не побрезговал, пошел. Ну пришли. Накрыла я на стол. Сидит он у окна, ест ватрушки, молоком запивает. И в окно посматривает. Как раз ты по улице проходил. Увидел он тебя и спрашивает: «Кто такой?». «Наш, — говорю, — свинарки Ласкиной сын». «А что — в отпуску?». «Из армии уволился», — говорю. «Почему уволился?» — «Под сокращение попал». И все-то ему надо знать: и женат ли ты, и какая у тебя жена — деревенская или городская, и есть ли у вас дети?
— Ишь какой любопытный! — усмехается Константин.
Из-за печки выходит Акулина.
— Вот и мы сейчас начнем пить-гулять, — говорит она и начинает накрывать на стол. Матрена ей помогает. Через две-три минуты стол заставлен тарелками с квашеной капустой, солеными огурцами, свежекопченой свининой, вареными яйцами. Константин достает из чемодана свертки с печеньем, конфетами, яблоками. И тоже кладет все на стол. Акулина подает сыну бутылку с красочной наклейкой «Нежинская рябина».
— На-ка открой! Ай не мастер?
Когда сели к столу, Константин заметил, что мать успокоилась, глаза ее потеплели. Она налила всем вина.
— Ну, сынок, со свиданьем!
Выпили и потом долго сидели за столом и вполголоса вели неторопливый житейский разговор.
По дороге к Подлипкам торопливо шагает девушка в черном пальто и серых валенках. Светло-зеленый шерстяной платок аккуратно заправлен под воротник из серого каракуля. Прядь золотистых волос выбилась из-под платка и упала на потный лоб. Поправить бы эту прядь, но обе руки у девушки заняты: в одной — потертый коричневый чемодан, в другой — синяя сумка-авоська, набитая до отказа бумажными свертками. Накануне по этой дороге прошел Константин Ласкин. Ночью снег запорошил его следы. Теперь девушка шагает по алмазно-искристой снежной целине. Это Аня Ласкина.
Она росла и училась в Подлипках. Родилась в первый год войны, вскоре после того, как ее отец был убит. Жила с бабушкой и мамой. Мама работала тогда в колхозе дояркой. Трудно жилось. На трудодни почти ничего не выдавали. Если бы не своя корова, Ласкины голодали бы. Мать часто прихварывала, жаловалась на одышку, но работу не бросала. Аня училась. Летом ходила в поле — то на прополку, то на сенокос. Помогала дома — за водой сходить, пол вымыть, огород полить.
А когда девушка училась в десятом классе, мать простудилась и на всю зиму слегла в постель. Сколько тогда забот свалилось на Аню! Она вставала рано, вместе с бабушкой, помогала ей и печку истопить, и обед сварить. Бабушка утром доила корову, а Аня тем временем то дрова колола, то картошку чистила. А случалось, вечерами бабушка долго задерживалась на ферме, тогда Аня и корову доила сама.
К весне мать умерла. Умерла на руках у Ани. На всю жизнь запомнились девушке глаза матери, полные тоски и тревоги. «Как ты будешь жить без меня?» — спрашивали эти глаза. Аня горько плакала и, захлебываясь слезами, шептала: «Будь покойна, мама! Я могу работать!»
А дальше все было как во сне. Убитая горем, Аня стала безразличной ко всему, что творилось вокруг. В доме распоряжался дядя Миша, вызванный из Москвы телеграммой. Через два дня после похорон он увез племянницу к себе в Москву. Аня не возражала — ей было все равно.
В Москве девушка постепенно пришла в себя. Ходила в школу. Сдала экзамены и получила аттестат.
И однажды утром дядя Миша, уходя на работу, взял Аню с собой и привел ее в управление, где он работал. Через неделю Аня уже сидела у телефона, отвечала на звонки, регистрировала бумажки…
Жила она у дяди Миши. Спала на диване в проходной комнате. Завтракала и ужинала дома, за что отдавала половину своей зарплаты.
Работа в управлении Ане не нравилась. И не потому, что хлопот было много. Наоборот, их было мало. Девушка в служебное время могла бы и с подружками поболтать, и даже книжку почитать. Но она стыдилась сидеть без дела. Перекладывала из папки в папку бумажки и поглядывала на часы: скоро ли кончится это скучное безделье?
Но и дома ей было невесело. Тетя Вера, жена дяди Миши, встречала ее, как чужую. Аня каждый день убирала в комнатах, мыла кухню и уборную. Но разве на тетю Веру угодишь? Она всегда к чему-нибудь придиралась: то паркет плохо натерт, то ковры плохо выбиты. Диван, на котором спала Аня, не давал тетке покоя. Она не раз подводила племянницу к этому дивану и с упреком говорила:
— Видишь, пружины выпирают…
И вот Аня стала все чаще задумываться: а не вернуться ли ей в Подлипки? Она чувствовала, как все сильнее и сильнее тянет ее на родимую сторонку. А когда девушка узнала, что в Подлипки этой осенью вернулся из армии Коля Носков, ее сосед, друг детства, она твердо решила: уеду домой, уеду к бабушке!
Дядя Миша был очень удивлен и, кажется, искренне огорчен отъездом Ани.
