— Променять Москву на колхоз — это, по меньшей мере, неблагоразумно, — сказал он. — Что ты там будешь делать? Как будешь жить? Ты подумала об этом?
— Да, подумала, — ответила Аня.
— Уехать из Москвы легко, а вернуться трудно. Ты знаешь, сколько мороки было с твоей пропиской?!
— Знаю. Спасибо.
Тете Вере едва удавалось скрыть свою радость в связи с отъездом племянницы.
— А зачем ей Москва-то? — осторожно возражала она мужу. — Дым глотать? Выросла она в поле — туда ее и тянет. Может быть, там она и найдет свое счастье.
Эти слова были по душе Ане, и ей даже показалось, что тетя Вера желает ей счастья от чистого сердца.
— Ну что ж, — сказал дядя Миша, — поезжай, посмотри, как там. Если что — возвращайся!
И вот Аня подходит к Подлипкам. У околицы она останавливается, ставит чемодан на снег, достает из кармана пальто круглое зеркальце и смотрится в него. Поправляет прядь волос, выбившуюся из-под платка. Волосы у Ани как из литого золота. А на щеках и на носу у нее позолота веснушек. Карие глаза с золотистыми искорками. Покойница мать, лаская дочку, иногда говорила ей: «Золотая ты моя!». А в школе дразнили: «Рыжая!»
Девушка прячет зеркальце, подхватывает чемодан и шагает по деревне. Еще две-три минуты, и она будет дома. «Бабушка, милая бабушка! Как я соскучилась по тебе!»
Мысленно Аня уже представляет себе: вечером она идет в клуб. Впереди нее шагает коренастый широкоплечий парень в серой шинели с погонами сержанта, в армейской ушанке с красной звездочкой. Он чуть-чуть сутулится. Она узнает его по походке. Окликнуть бы его — вот удивился бы!
Золотые искорки в ее глазах вдруг вспыхивают солнечным пламенем, и губы девушки открываются в улыбке, обнажив белые влажные зубы.
Она сворачивает с дороги и направляется к своему дому.
Акулина смотрит на ходики: одиннадцать! День только начался, а спина уже болит. И то сказать, часа три уже провозилась с поросятами. Чего только стоит напоить их! Спасибо, Костя помог. Встал рано. «Мама, я с тобой пойду. Посмотрю, где ты там спину ломаешь?». Смотрел и все дивился: «Как же так можно? Мы спутники к звездам запускаем, а тут такая допотопная механизация!»
Акулина садится на диван и прислушивается: идет кто-то к дому, скрипит снег под ногами. Лязгнула щеколда. Кто-то топчется в сенях, шарит руками возле двери, не может найти скобу. «Это не Костя, — думает Акулина. — Кто же?»
Дверь открывается и через порог шагает Аня:
— Бабушка!
Акулина ахает и встает с дивана. Аня бросается к ней, обнимает за плечи, прячет лицо на ее груди и плачет. Чемодан и авоська остались в сенях, за порогом. В открытую дверь врываются белые клубы морозного воздуха.
Акулина глотает подступивший к горлу комок и гладит девушку по голове:
— Ну что ты, Аннушка, родная ты моя?!
Аня поднимает на бабушку заплаканные глаза, в которых сияет счастливая улыбка:
— Ох, бабушка, какая я дура!..
— У тебя, как у твоей матери, глаза на мокром месте, — улыбается Акулина. — Иди-ка прикрой дверь, а то мне холодно.
Аня вносит вещи и закрывает дверь. Акулина дрожащими руками поправляет платок на голове. Из-под платка выбились седые пряди волос.
— Раздевайся! — говорит Акулина и внимательно осматривает внучку. — Ишь какая вымахала! Невеста!
— Невеста без места! — робко улыбается Аня.
— Почему без места?
— Бабушка! Я в Москву не вернусь!
— Как? Москву бросаешь? Что ж она тебе не по душе пришлась?
— Работа не по душе.
— Вот оно что!
Акулина молчит. О чем она думает? Кто ее знает! Аня садится рядом с бабушкой, заглядывает ей в глаза. Может быть, бабушка недовольна ее бегством из Москвы? Нет, когда бабушка недовольна чем-нибудь, глаза у нее холодные как лед, а теперь они теплые и ласковые, только задумчивые. Аня знает: бабушка не сердится на нее.
Акулина обнимает внучку и говорит:
— Это хорошо, Аннушка, что в Подлипки возвращаешься. Молодец! Жить надо в родном гнезде. А с чего начинать-то — думала?
— Думала, бабушка. В доярки попрошусь.
— В доярки? Что ж, тебе можно и в доярки. Ты работящая, не какая-нибудь белоручка. Сперва, конечно, тяжело будет, не один раз поплачешь, пока приноровишься. А там дело пойдет. У тебя пойдет, Аннушка!
И бабушка одобрительно хлопает внучку по плечу.
Потом, спохватившись, идет за печку, наливает в старенький, почерневший от времени чайник воды и ставит его на плиту. Затем хлопочет возле стола, звенит посудой и рассказывает:
— На той неделе тоже вот так: приехала девушка из Москвы, вроде тебя, Наташей звать. Надюха Носкова привела ее ко мне. На, говорит, принимай постоялку! Председатель прислал! Гляжу: девка справная, в суконном пальто, в резиновых ботах, в шляпке с булавкой. И с чемоданчиком, как вон у тебя. Спрашиваю: «Что, на службу к нам?». «На доярку, — говорит, — буду учиться». Два дня она у меня тут жила, на ферму ходила. На третий день гляжу: встала она пораньше, забрала свой чемоданчик — и марш восвояси. Только ее и видели.
В избу входит Зина Носкова — без пальто, в красном кашемировом платье, помятом, с темными пятнами.
— Здравствуйте!
Бабушка встречает Зину холодным взглядом:
— Здравствуй, коль не шутишь!
