Медленно и заунывно льется песня. Теперь можно разобрать слова.
— Что им не петь, не гулять! — ворчит Акулина. — Ездили в лес на Гусиное озеро. Привезли два куля рыбы. Один куль продали в Лужках — это на водку, второй привезли домой — это на закуску. Вот и пей-гуляй!
Кто-то взбежал на крыльцо. Скрипят половицы в сенях. Входит Коля Носков. Без пальто, в коричневом лыжном костюме.
— Добрый вечер!
Константин встает из-за стола и шагает к нему навстречу, протягивает руку:
— Здравствуй, Коля!
Глаза у Коли маслянисто блестят. Заметно, что за хмельным столом и его не обнесли чаркой. Однако на ногах он держится твердо.
Аня краснеет и уходит за перегородку.
— Садись! — Константин указывает Коле на диван. — Как живешь?
И сам садится рядом.
— Спасибо! Живу — не тужу! — смеется Коля.
— Давно из армии? — спрашивает Константин.
— С осени дома.
— В пехоте служил?
— В строительном батальоне.
— Значит, строил?
— А как же? Научился.
— А теперь?
— Плотничаю.
— В колхозе?
— Нет, где придется. На дачах больше.
— Почему же не в колхозе? Невыгодно? — На губах Константина едва заметная улыбка.
— Какая там выгода? Карпов говорит: работай, как и все. Получай триста рублей в месяц — и все тут! А я триста рублей могу за три дня заработать!
— Вот как?!
Аня выглядывает из-за перегородки и лукаво улыбается.
— Коля, а за один день сможешь? — спрашивает она.
— А ты не смейся! — отвечает Носков. — Ты думаешь, я вру? На той неделе был такой случай. Пришивал я наличники у одного дачника. Подходит ко мне старушка пенсионерка и говорит: вижу я, парень ты дока, в руках у тебя дело горит. Обшей мне сарай-кухню. Что ж, говорю, обшить можно. Только чем? Показывает она мне обрезной тес. Чистый — ни сучка ни задоринки. Ладно, говорю, готовь деньги! А сколько ты с меня возьмешь? По таксе, говорю, у нас для обшивки такса: двадцать рублей с квадратного метра. Пятьсот рублей, говорю. Ладно, говорит, вижу, что ты цену свою знаешь. Обшивай! Ну, я за пять дней управился. Пришла она. Говорю: «Принимай работу, бабка!». Поглядела она, поглядела и похвалила: «Молодец! Чисто и гладко сделал!». Отсчитала мне пятьсот рублей да еще четвертинку поставила.
— Объегорил старушку! — хохочет Аня.
— Знаем мы этих старушек! — горячится Коля. — У них денег куры не клюют!
Константин встает и шагает взад-вперед по комнате.
— А я, дурак, решил в колхозе поработать! — говорит он.
— Так я вам и поверил! — усмехается Носков.
— Хочешь — верь, хочешь — нет, а я решил это твердо. На свиноферме поработаю.
— Нет, вы шутите?!
— Нет, не шучу!
Пьяно ухмыляясь, Коля смотрит на Константина, на его грудь, сверкающую орденами.
— Константин Иваныч! Хочу вас спросить: за что вы получили орден Красной Звезды?
— Этот? — Ласкин гладит рукой орден. — Этот за «языка», за немецкого ефрейтора.
— А орден Отечественной войны?
— Тоже за «языка»… За офицера…
Константин все шагает из угла в угол, а Коля любуется его статной фигурой, его легкой упругой походкой. Ему все в нем нравится, даже прическа «полубокс».
И вместе с тем Коля недоумевает: почему Константин Ласкин решил остаться в колхозе и работать на свиноферме? Как-никак майор! Мог бы найти себе работу почище, и не в Подлипках, откуда все бегут, а в Москве или на худой конец в Лужках…
— Константин Иваныч! — говорит Коля. — Одного я не пойму. Вот вы офицер Советской Армии, герой, Отечественной войны, словом, заслуженный человек. Вам могли бы дать в любом городе хорошую должность и квартиру вне очереди. А вы Подлипки выбрали! А что у нас тут такого? Живем как в грязной дыре…
— Ты так думаешь? — Константин с удивлением смотрит на Колю. — А для меня чище места нет на земле, чем Подлипки. Ведь я здесь родился и вырос. Вот здесь, в этом доме! Как же так — в грязной дыре?!
Коля с досадой дергает себя за прядь волос, спускающуюся на лоб.
— Ну может быть, я не так выразился. Что я хотел сказать? Плохо у нас в колхозе: и заработки низкие, и культуры мало. Кто может — бежит отсюда. А вы — наоборот. Вот что меня удивляет!
— Что же тут удивительного?
— Как же, Константин Иваныч! Вы советский офицер — и вдруг бац в свиной хлев, в навоз! И главное, добровольно! Вот чего я не понимаю!
— В голове-то у тебя, парень, навоз! — сердито говорит Акулина. — Где тебе понять!
Из-за перегородки доносится сдавленный смех Ани.
— Бабушка скажет! — смущенно бормочет Коля. Он побаивается Акулины и не хочет ввязываться в разговор с ней.
Константин садится рядом с Носковым:
— Тебя это удивляет?
— Да, удивляет.
— Видишь ли, я и на фронт пошел добровольно. И знал, что иду не к теще на блины. Нет тяжелей работы, как воевать. Я и в снегу стыл, и грязь месил. А смерть была в двух шагах. Словом, ад кромешный. Наш свинарник тогда показался бы раем. Нужно было идти — вот я и шел. Нужно! Понимаешь?
Хмель у Коли проходит. Взгляд его становится ясным, осмысленным.
