Я не ною и не жалуюсь, я пересиливаю. Я не прошу, я действую. Для меня нет невозможного. Трудно – да, долго – может быть, но не невозможно. Меня можно убить, но нельзя сломать. Этому научили меня здесь, в чужом мире, который стал для меня своим. Я могу его изменить, но готовы ли окружающие гибнуть за мои убеждения? Чего в моем желании больше: жажды справедливости, мечты отомстить или детского каприза доказать, что я вырос и со мной пора считаться? (Первая книга шеститомника о попаданцах в мир альтернативной морали. Пояснение для тех, кто наткнулся на цикл случайно: альтернативная мораль в "Зимописи" с нетрадиционной ничего общего не имеет. Дизайнер обложки Галина Николаиди).
Иногда хочется не терапии или профилактики, а хирургии, чтобы проблему ррраз – и навсегда. Одним махом, как в сказке, и чтобы сразу всем мгновенное беспробудное счастье.
Мечты, мечты.
– Можно, я подумаю? – попросил я уставившихся на меня соратников. Или соучастников? Кем мы будем, если примерим чужие роли и осуществим суеверие?
Или… не чужие? Хватит ли воли нести ответственность за все, что произойдет, потому что именно я что-то сделал или чего-то не сделал? Взять похожую ситуацию: трамвай несется на группу детей. Можно переключить стрелку, и вагон отправится по другому пути, где ребенок всего один. Что же: броситься переключать или остаться на месте, чтобы не обвинили в намеренном убийстве? Бездействие суд в любом случае оправдает. Возможно, оправдает и действие. А я сам? И если спасу многих – как смотреть в глаза матери того единственного?
– Кого-то к правильному решению подталкивают святые книги, – услышал я. – Любые. Не в имени Бога главное. В нас. В желаниях, намерениях и поступках.
– Боюсь, – честно признался я. – А если не получится?
– Хуже не будет.
– А если будет?
– Ветхий Завет, Левит, глава четыре: «А если согрешит начальник… и будет виновен, то… пусть приведет он в жертву козла без порока».
Козла. Непорочного. И все. Словно зарядку делаем: «Согрешили. Покаялись. Отдыхаем. Повторить несколько раз, и переходим к водным процедурам». Пресловутая буква закона соблюдена вопреки здравому смыслу. Козел наказан, грех начальнику отпущен. А начальником в случае успеха окажусь я. Одним из начальников. Сколько же козлов уйдет на заклание, пока мы достигнем желаемого?
А как все хорошо начиналось…
Четырнадцать лет. Страшно много. Василию Ивановичу Мухину, весьма среднему ученику средней школы, вашему покорному слуге, именно столько. И выгляжу средне: нечто нескладное, давно не стриженое. И мозги работают также. И жизнь – средняя до оскомины. Печалька. Хорошо, что есть Тома. На этот раз она решила летать на дельтаплане. Копила на новый бук, но… «Хочешь, Чапа, со мной?» Нахлынувшие чувства и дни ожидания опущу.
Три машины остановились у гребня оврага. Сопровождающие гордо нарекли склон горой, траву примяли, тележка для взлета заняла нужное место. Буксиром выступил чихающий пикап, от старости косящий фарами в разные стороны. Руководитель полетов – бывалый серьезный дядя в комбинезоне – в который раз нудел о давно усвоенном нами на инструктажах. Часть слушателей стояла, остальные, включая нас, расселись вокруг оратора на земле. На заднем плане багаж резво превращался в будущие средства три-д передвижения.
– Не называй его дельтапланом, – тоном знатока шепнула Тома. – Утопят в презрении.
– Кого?
– Тебя.
Подвернувшийся кустик переломился от моего пинка, нога при этом ударилась о булыжник, я скривился:
– Не называть кого?
Дуться на Тому невозможно. Увлекающийся характер не позволял ей обращать внимание на мелочи типа чужих обид.
– Дельтаплан, – как ребенку объяснила она.
Вот еще новость. Во мне проснулась язвительность:
– А полет полетом – можно?
К сожалению, ехидство, иронию, сарказм и прочее ерничанье немедленно постигала участь обид. Броня Томиного энтузиазма отражала любые атаки извне.
В этот момент распределили пилотов-инструкторов.
– Я с вами? – Вмиг забыв о моем существовании, Тома воззрилась на парня лет двадцати пяти, обежавшего ее цепким взглядом.
Полненький рыжий бодрячок со шлемом под мышкой и выражением «давай пошалим» мне сразу не понравился.
– Таки да, мадамочка. Как ваше ничего?
– Ничего… – опешила Тома.
Будучи одного с ней роста, пилот умудрялся глядеть сверху. Улыбался не переставая. Встал почти вплотную. Со стороны они смотрелись этакой десяткой, где ноль вообразил себя бесконечностью и клеит единичку.
– Тома, правильно?
Она испуганно-радостно кивнула. Щеки, красневшие по не всегда понятным мне поводам, предательски порозовели.
– И сколько нам лет? – прилетел ей следующий вопрос.
Томин возраст еще позволял интересоваться им вслух без потерь для репутации. Не женщина, но явно не ребенок. Одного со мной невеликого роста, кроме нужных мест стройная… да что там, скажем честно: худая. Зато в нужных… В общем, очаровательная молодая особа в личине подростка. Каким-то чудом совмещая томную грацию с мальчишеской неуемностью, она собрала «в одном флаконе» чувственный бантик губ, озера глаз без дна и края и звездопад в ночи – длиннющие темные волосы. Определение подростка больше подходило мне. Называя своими именами, даже мальчика, а не подростка. Тома рядом со мной выглядела как забугорный комп рядом с нынешним отечественным, пока неказистым, но у которого, как говорят, все впереди. Зато мой софт так проапгрейден, как ее харду не снилось. Без скромности. Не бейте художника, я так вижу.
Овальное Томино личико взвилось, подбородок вздернулся:
– Уже пятнадцать. Скоро шестнадцать!
Мужики, собиравшие в траве второй аппарат-тандем, глумливо загоготали:
