Мне захотелось, чтобы и их мужья были спортсменами из общества «Трудовые резервы», которые в четкости маршировки и исполнения монументальных живых фигур нисколько бы не уступали, а даже превосходили бы своих жен. Увы, никакой четкости я не сумел добиться у этих тюх-матюх даже своим, казалось бы изощренным, воображением.
И сразу — необъятные поля России, снежная круговерть и толпы, толпы каких-то деклассированных элементов, то есть оставленных женами мужей, которые плетутся в онучах неведомо куда и своей полной деморализацией и лохмотьями напоминают разгромленных фашистских захватчиков, откликающихся на всякую подачку хлеба восторженным: «Гитлер — капут!.. Капут!.. Капут!..»
«При чем тут капут?!» — досадую я на свое неудавшееся развлечение, и в мгновение ока уже вновь стою на возвышении дворовой площадки и, словно бы и не прерывался, продолжаю поучительную речь:
— Нет-нет, не по схемам названных пословиц мы вдруг чувствуем душевный уют (смерть есть смерть, хоть на миру, хоть за компанию), а потому, что на уровне подкорки осознаем — раз ты один из многих, то уже не может быть и речи о твоем невезении (неудачники единичны), скорее здесь надо вести речь о твоей избранности. Да-да, избранности. А избранные — это лучшие, а у лучших только одно должно быть на уме — как облегчить жизнь ближнему, да и дальнему? Вот ушла жена, ну ушла, что теперь?.. Биться головой о стену?! Рвать на груди рубашку и, рыдая, кататься по полу?! Или, пуще того, впасть в озлобление и месть?! И ни то, и ни другое. Осознавая свою избранность, ты должен, в конце концов, почувствовать тихую радость оттого, что она ушла. То есть оттого, что теперь, когда ты не обременяешь ее своим присутствием, ей много легче, а стало быть, ты добился-таки своего и облегчил ей жизнь. Более того, отныне это твоя святая обязанность — во всем споспешествовать ей и на первый же ее зов неизменно являться с помощью…
Я осекся. Осекся не потому, что иссяк и мне больше нечего было сказать. А потому, что толпа, внимающая мне, неожиданно для меня (я не уловил той роковой минуты) превратилась в одно единое существо, нечесаное и угрюмое и какое-то уж очень первобытно-дремучее. Именно из-за его дремучести и осекся. Да-да, я вдруг почувствовал, что толпа не понимает меня, что я для нее варвар и, как с варваром, она сейчас разделается со мной — ждет лишь удобного момента…
И снова я у сторожевого окна. На этот раз почувствовал нестерпимый голод, наверное, я понервничал, произнося свою речь?! А день ушел. Во всяком случае, в нашем дворе уже ощущались сумерки — кое-где в окнах зажглись огни.
Я посмотрел на арку и на основательно подтаявшую тропку, точнее, подтаявший грязно-пятнистый снег, который казался взрыхленным. И сейчас же вспомнился люмпен-интеллигент, его волосатые, словно покрытые мехом, руки и железный, сотрясающий купе стук. Еще, кажется, не пережил ужаса, который повторился в памяти, а новый стук, тихий и робкий, буквально сбросил меня со стула.
— Роза, Розочка!
— Нет, это не Розочка и даже не Лилия, это собственной персоной Катрин! — отрапортовала соседка (я узнал ее по голосу, в котором, несмотря на веселую приподнятость, ощущалась готовность к агрессии, так хорошо запомнившаяся утром).
— Юра, Юрок, заходи, — слегка растягивая слова, позвала Катрин и, включив свет, выглянула в сени.
Я еще толком не рассмотрел эту самую Катрин в черной замшевой куртке и мужском черном берете с красным треугольником у виска (по-моему, берет морского пехотинца), а в прихожую уже вошел молодой человек моего роста, но по возрасту, пожалуй, помладше — кучерявый, розовощекий (ну прямо кровь с молоком!), голубоглазый брюнет. Даже и гадать не надо было — спортсмен, какой-нибудь самбист или каратист. Единственный недостаток — нос, в переносице толстый, напоминающий сосиску. А так — парень хоть куда! Только взглянул — сразу понял, что он и есть тот самый хитренький крысавчик.
Неудобно, конечно, подозревать, но одежда на нем задела за живое, мне даже в какой-то момент нехорошо стало. Темно-коричневая турецкая кожанка точь-в-точь как у меня. Джинсы — темно-синие, новые, в общем, и здесь попадание в яблочко… На кожанке «молния» расстегнута до пупка — видно, что она маленько тесновата в плечах. Еще бы — бугры мышц, словно отдельно живые, подрагивая, катаются под тельняшкой.
Может, я и не прав, но мне расхотелось смотреть на него.
— Юрок, знакомься, Розочкин муж! — сказала Катрин в своей манере, растягивая слова, и вдруг ни с того ни с сего захохотала, запрокинув голову.
Ее хохот (диковатый и необъяснимый) привел меня в замешательство. Юрок подмигнул мне и, пожимая руку, шепнул (в нос ударило тяжелым винным перегаром):
— Травки накурилась, а твоей бабы не видел, не знаю твоей вообще!
Ложь! Наглая, беспардонная!.. Я по глазам заметил — зрачки задергались, словно он отсчитывал что-то невидимое. Я отвернулся.
— Чего шепчетесь? — рассердилась Катрин.
