Я глянул и обомлел. И вовсе не оттого, что она была большеротой и некрасивой (вот уж в ком легче простого узнавалась «фронтовичка», тем более в берете морского пехотинца). Нет-нет, не берет и не стареющая на корню молодость поразили воображение — меня поразил английский красный шарф, который я увидел на шее Катрин.
— Чего уставился, чего выпятил свои зенки?! — возмутилась Катрин, запихивая под куртку слишком уж наглядно выбившийся наружу шарф из королевского мохера.
— Да так, ничего… Просто он тебе очень идет, этот английский шарф. Наверное, пришлось за него хорошо заплатить?! — сказал безо всякого умысла и не думал ехидничать, тем более намекать на толстые обстоятельства.
Катрин рассвирепела, едва не бросилась на меня:
— А ты кто такой?! Почему ты здесь?! Кто тебе дал право сидеть в моей квартире?!
Когда я сказал, что жду жену, что она ушла в моей одежде и у меня нет никакой возможности покинуть квартиру, пока она не вернется, Юрок, потоптавшись у двери, тихо вышел на улицу. А Катрин закатила настоящую истерику, стала бегать по комнатам, зачем-то заглядывать под кровати, стащила с нашей постели простыни и наволочку. И всякий раз, пробегая мимо меня, кричала, что Розочка уехала домой, в Крым. Но пусть она не думает, такая-сякая, что на нее управы нет, что чужими вещами она откупится. У матери Катрин остался ее паспорт, и они через милицию еще устроят ей привод!
Слово «привод» добило меня, я впал в прострацию. Во всяком случае, перестал слышать беготню и крики. Я стоял и смотрел в окно, как с каждой секундой все больше и больше смеркалось и все больше и больше зажигалось окон в огромном доме напротив.
Пришел в себя, когда меня толкнули в плечо:
— Где Юрок?
Не дожидаясь ответа, Катрин выбежала на улицу вместе с простынями.
Продолжая смотреть на залитые светом окна, я теперь не видел их. Я прокручивал в сознании услышанное, а точнее, оно само прокручивалось, и пришел к выводу, что в эту квартиру Розочка не вернется. Она наверняка уехала, и причиною — я, моя одежда, которую она, очевидно, вынуждена была обменять на свою, отданную под залог ростовщице, матери Катрин. Ведь не случайно же Розочка встречала меня в халате на голое тело?! Да-да, такое не бывает случайным. Я представил весь ужас положения, в которое она попала, и мне стало больно за нее (когда по-настоящему бедствуешь — на все пойдешь). А потом, стесняясь встречи со мной, точнее, объяснений, которые и объяснять-то неловко, она взяла и уехала. Уж кто-кто, а Розочка знала, что ее Митя не промах, что ее Митенька что-нибудь придумает и не в пример ей выпутается. Какая все же она молодец! Мое сердце пролилось теплом благодарности к Розочке. Разрубила гордиев узел и — до свидания!.. Это просто счастье, что я приехал в Москву в новой одежде и Розочка смогла беспрепятственно выменять на нее свою.
Я услышал шум в сенях и говор. Вернулись Юрок и Катрин со стопочкой чистого постельного белья. Не обращая на меня внимания, прошли в комнату. Потом, уже без белья, вернулась Катрин, подошла к окну и бросила какую-то книжицу на подоконник.
— Маман сказала, что Розочка просила отдать тебе.
Книжица оказалась паспортом, я открыл его — Слезкина Роза Федоровна. Стараясь не выдавать своих чувств, спросил:
— Она заплатила все свои долги?
— Все, — ответила Катрин. — Тебя облапошила и заплатила.
Мы многозначительно посмотрели друг на друга.
— Она уехала в Крым — куда именно?
Катрин, слегка приподняв брови, усмехнулась, и я в ответ, наверное, ухмыльнулся. Во всяком случае, выдержал ее взгляд.
— В Черноморск, — сказала Катрин и пояснила: — В семидесяти километрах от Евпатории, только севернее.
Пряча в карман сорочки Розочкин паспорт, я нарочно порассуждал вслух о Черноморске, мол, никогда не думал, что такой город в действительности существует. Дескать, всегда считал его не более чем плодом воображения Ильфа и Петрова, и вот на тебе…
Не знаю, какое впечатление произвели мои рассуждения на Катрин, но она вдруг предложила остаться переночевать.
— А что, уже пора идти? — сказал я и, натянув Розочкину кепку и поправив на плечах ее накидку, направился к двери.
Внезапно Катрин преградила дорогу:
— Ты что?.. В самом деле ее так… любишь?! И никаких объяснений, и никакой злости?!
В ответ я ничего не сказал. Честно говоря, я даже не понял, о чем она. Мне показалось, что она опять на грани истерики.
Я молча вышел и осторожно затворил рычащую дверь. Потом так же осторожно, чтобы не запутаться в проводах, прошел через сени и вышел на улицу.
Во дворике было достаточно светло, я направился к арке и, пока шел по тропке, чувствовал, что из окна на меня смотрит Катрин. Смотрит недобро, но ее тяжелый взгляд не мешал мне, а наоборот, веселил и придавал легкость шагу. Я был уверен, что Катрин завидовала мне в чем-то для нее очень важном, настолько важном, что она хотела бы оказаться на моем месте.
