– Послушай меня, Мария.
Мы сидели в комнате с клавесином и арфой. Большой комнате, метров сорок. За окном оставалось темно и сухо, как в склепе овощной базы.
– Я все решил. Я 31 декабря, под самый Новый год, уйду в отставку.
– В отставку? Зачем?
Мария вздернула брови, и полно открылись пьяные глаза.
– В полдень. В 12 часов, одним словом. Я завтра договорюсь с Лапиным. Выступлю. Скажу. Дорогие друзья, за 15 лет у нас громадные успехи. Я сделал для вас все. Пора дать дорогу молодым. Будет Андропов. Но я не так сделаю, как сейчас. Чтобы не зазнались они. Андропов – только генсеком. А на Верховный Совет поставим другого человека. Черненку, наверное. Он баллотируется по твоей Молдавии, пройдет. Должно быть. Куда деваться. У вас же там нет академика Сахарова. А Верховное главнокомандование сделаем коллегиальное. Отдадим Совету обороны.
Я сидел на кожаном кресле, которое специально для меня сюда и подвезли. С самого начала. Мария – на стуле вдовы Алексей Максимыча. Это то, что венский стул называется. Может, нехорошо, что мужик в кресле, а баба – на венском стуле. Но мужик-то малек постарше. 120 кг живого веса и ноги больные. Такой на венском стуле и не усидит. А если провалится венский стул под верховным главнокомандующим, все еще верховным главнокомандующим, некрасиво выйдет. Соседи не увидят, но все равно – скандал.
Мария то ли начала трезветь, то ли искала мизинцами новую рюмку. Почему мне кажется, что она русая, а не брюнетка, в какую влюбился? И лицо не такое выпуклое. Это от освещения, наверное. Горький любил сумерки, а с тех пор схему подсветки и не меняли.
– Ленечка, как же ты уйдешь, если меня для «Голубого огонька» уже записали? А теперь ведь выкинут, вырежут. Если ты Генсеком не будешь.
Откуда ты пигалица, 25-летняя, так уже в жизни пытаться разбираешься? Или наоборот.
– С чего ты взяла, дуреха? Андропов – мой друг, Черненко – еще больший друг. Да и Лапин никуда не девается. Никто ничего не вырежет.
– Нет, Ленечка.
Она вскочила и подумала, где графин.
– Со мной-то что будет, когда ты уйдешь? Ты подумал?
Вот-вот, самое интересное.
– Вот-вот, это самое интересное. Я тут домик хороший присмотрел. В Германии, на острове Зюльт. Зэ, ю, лэ, мягкий знак, тэ. Слышишь, сколько букв знаю, и даже мягкий знак. Не домик даже, а дом. Почти как этот. А может, и лучше этого. Купим дом и отправимся туда жить. Я уже и с канцлером Шмидтом все согласовал.
Приврал, но неважно.
– Какой остров в Германии? Что ты такое говоришь, Леня? Где там остров?
– На Севере, в Северном море.
– Там же холод собачий.
Пухлыми пальцами она себе налила. Мне даже не предложила. Ну и ладно. Я ведь запах кагора люблю, а не так чтоб особенно внутрь употреблять. Хотя, когда причастие, вкусный был.
– Тепло, всегда тепло. Не как у нас.
– Ну как же на Севере тепло может быть? Это ж не Молдавия.
Она выпила, и мы помолчали.
Пошла дальше.
– Так ты хочешь уйти на пенсию, и чтобы я с тобой в Германию поехала?
– Именно так и хочу, Мария. Официально предлагаю. Чтоб мы с тобой зажили вместе в роскошном доме на острове Зюльт. Прямо на берегу моря. Купаться каждый день можно. Но самое важное – устриц там завались. Обожремся устрицами. Лучшими устрицами.
Хотел полюбоваться на произведенное впечатление.
Она схватилась руками за немытые волосы. Вот – немытые. Неприятно. Но ладно. Очень много времени на распевки уходит. Репетиции. С арфой и клавесином.
– Что-то ты не продумал, Леня.
Сурово, и уже не «Ленечка». Словно даже трезвеет.
– Я молодая женщина, а тебе-то уже… Сколько осталось. Три года? Пять? Ты о карьере моей подумал? Если что-то на острове с тобой случится, блядь, я там одна буду по этому дому метаться? Или мне в море утопиться? Или канцлер твой на мне женится?
Да. Вот так. Не люблю, когда женщины матерятся. Сам почти нет, и бабам никогда не давал. Особо.
А писательница, видать, действительно утопилась, раз про нее Мария вспомнила. Вот что любовь к женатому мужчине с человеком делает.
Карьера… Карьеру твою я и начал. Не помнишь? Но напоминать, попрекать не буду. Несолидно. Не для председателя президиума.
Я задумался. Перебить она не давала. Мария.
– Я сейчас на заслуженную артистку иду. Что, от всего отказаться?
Уже почти истерика. Не хочу. А заслуженную артистку я тебе и сделал. Молдаване написали письмо в министерство, и – пошло-поехало. К весне должны дать, к твоему дню рождения. Мой подарок.
– Мария, дорогая.
– Подожди, Леня. А на что мы там жить будем? Тебе канцлер денег даст?
Привязалась к этому канцлеру, черт.
– Во-первых, у меня персональная пенсия. На уровне зарплаты члена Политбюро.
– Ты издеваешься, Леня.
У нее глаза то зеленоватые, то голубеют. Это Горький так освещение придумал.
– Ты знаешь, сколько твой гребаный рубль на черном рынке стоит?
Рубль – не мой, и не гребаный. Твердая валюта вполне. И при чем здесь черный рынок вообще?
– Я тебе, Мария, другое скажу. Я знаю, как быстро миллион дойчмарок заработать.
Она так заулыбалась, что точно тошно.
– Так ты, оказывается, большой бизнесмен, Ленечка.
