Руки ее, безусловно, благодарны и избавляют от доброй половины забот, столь обременяющих неудачников с плохими руками. Пальцы ее длинные и тонкие, с выточенными фалангами, кисть узкая, благородная. Ничто не мешает им двигаться: они самой природой созданы стремительно отскакивать от грифа и попадать на отдаленные интервалы, переноситься в новые позиции, как мангуста, пытающаяся ухватить юркую змею.
Казалось, она сыграла бы эту коду бесконечное число раз, ни разу не сбившись.
После выступления она держала речь, из которой мы узнали, что она окончила Свердловскую консерваторию и завоевала первенство на конкурсе народных инструментов.
С виду она слабое и жалкое существо с сибирским диалектом. Ее скромность, убогие ужимки и чуть теплящаяся жизнь в ней с особой откровенностью подчеркивают в ней дар божий, как это всегда наблюдается у людей с некрасивой внешностью. Глаза ее, страдальческие и одухотворенные, убедительно говорят, что ей место не на земле, а на небе. Согбенная фигурка с домрой, напоминающая кормящую мать, вызывает скорее жалость, чем восторг. Но сколько дьявольской силы в этой фигурке, сколько неожиданных трюков таится в ее умении!
Вот настоящий талант, какое-то патологическое призвание к музыке! Если вам выпадет счастье послушать ее, непременно сделайте это, побросайте свои дела и поторопитесь — и вы не пожалеете, увидите настоящее чудо. Если мне скажут, что так удивлять мог только Паганини, то я отвечу, что это и есть Паганини.
Часто, увлекаясь западными композиторами, мы забываем свою, русскую музыку, такую прекрасную, дорогую нашему сердцу, совсем не похожую на эту западную, как бы не имеющую преемственности. А сколько в ней изобразительности и колорита, находок и характерных интонаций, присущих только ей одной, которые выделяют ее и ставят на особое место! Много раз приходилось восторгаться забытыми вещами, знакомыми с детства, заново переосмысливая мелодическое значение, изумляясь простоте изложения и новизне приемов.
Так и на этот раз, проходя мимо катка, я был очарован свежестью лирики Глинки. Звучал «Вальс-Фантазия» на фоне зимнего вечера, тишины и полного безлюдья вдоль забора, огораживающего каток. Простор и высота неба с голыми деревьями расширяли звучание и делали его торжественным.
Было тихо, морозно, садилось солнце. На фоне золотистого заката черными метелками сквозили голые деревья. А противоположный восточный небосклон звучал холодными красками противоречиво, как нечто угасающее, ледяное, мутно-синее. И вот на весь каток неслись звуки вальса, очаровывая своими взлетами скрипок, легким дыханием флейт и таинственными щипками пиццикато, после которых томно, с удалой значительностью вторили виолончели. Но когда дошло до валторны, я остановился, заслушался и решил войти в ворота катка. Там я был поражен картиной, которую увидел.
По сине-матовому льду, припорошенному снегом, носились, как в цирке, яркие костюмчики, режущие глаз шапочки всех цветов и шарфики. Мелькали во всех направлениях, то приближаясь, то удаляясь, скрежетали коньками по льду, пересекая каток из конца в конец и размахивая руками, дети в белых чулочках и гофрированных юбочках. Иногда на блестящем коньке загорался луч заходящего солнца и тусклым золотом освещал каток, угасающий в ледяных красках.
Сколько было радости, птичьего щебетания в этом мелькающем водовороте, утверждающем жизнь, особый смысл и наследие того прекрасного, что мы теряем с такой болью в своем старении, умирании. Это был особенный мир, живущий своей жизнью: суетливый, хрупкий, пленяющий свежестью раскрасневшихся щек на морозе, беззаботной подвижностью ускользающих фигурок. Зимние краски и пестрота мелькающей одежды приобретали от звучания оркестра иной смысл, полный праздничного ликования и трепетного детского любопытства к жизни. Развитие музыки росло все больше и больше, все сильнее придавало катку картинность и драматическую напряженность, доводя ее до феерического восторга. Экспрессивная атака скрипок и матовое звучание флейт будили чувства и мысли, заставляли понять редкие вещи. Эти звуки вживались в кипящую жизнь катка и придавали ей грусть.
Легкое, радостное настроение носилось в высоте и усиливалось свежим морозным воздухом. Чистое небо цвета морской зелени глубиной и нежностью походило на индийские эмали. Мир витал в этом небе. Весь двор катка был в глубоком истоптанном снегу, живописном и синем.
С одной стороны каток был чуть тронут золотисто-розовым налетом заходящего солнца с пепельными тенями от фигурок, совсем расплывшимися на матовом льду, с другой, противоположной, его окутывал сизый холод, звенящий и прозрачный, весь просвеченный голубыми тонами, с ватным серебром месяца на жемчужном небе. Вокруг дощатого забора, огораживающего каток, снег был сложен в кучи, многогранно срезанные фанерной лопатой, а кишащее фигурками блюдо катка смотрелось среди этих куч, как озеро среди леса.
