Евгений сидел у дверей ресторана и курил папиросу. Из ресторана валил запах жареного мяса. Из дверей выходили пьяные и фальшиво расшаркивались перед швейцаром, похожим на Григоровича, как в бане. Вдруг он вскрикнул и подался вперед. Совсем близко, не замечая его, вышла из ресторана модная девушка в белом пальто и шляпке-корзинке под руку с Бодулей. Это была она. Была она высока и дородна, как норманнка, еще совсем молода, почти гимназистка, только солидность придавала ей облик дамы. Хулиган был выше ее на целую голову. На этот раз он был в клетчатом пиджаке и огромном кепи, похожим на аэродром. Сутуло склонившись к ее уху и окуривая ее дымом, он с похотливой развязностью ворковал ей в шею певучей гортанью невнятные чревовещания и, отвратительно виляя маленьким задом в светлых брюках, ловил ее заплетающимися ногами и публично обнимал.
Подобно волосам седеют наши страсти.
Просыпаюсь среди ночи. Тихо, как в могиле, слышен ход карманных часов, оставленных на столе. Уличный фонарь смотрит в окно циклопическим глазом и рассеивает черноту ночи. Спальню, где я лежу с открытыми глазами, словно проснувшись от летаргического сна, мягко освещает, погружает ее в полумрак свет, горящий в дальней комнате.
Так просыпаются перед смертью. Испытываю ощущение чего-то важного, рокового, происшедшего в моей жизни. Ум работает особенно ясно, остро ощущает хитросплетения вещей и неуловимую тонкость их смысла. Сейчас в моей жизни случился некий перелом, поворотный пункт, который, должно быть, отразится на всей дальнейшей судьбе и изменит сферу моих мироощущений, наложит на нее печать холодности и разочарования: мысли о ней, которые не давали мне покоя, приняли необычный ход.
Когда я почувствовал щемящую остроту любви к ней, тут же понял, какая это будет несчастная любовь: я не смел надеяться на ее взаимность. Она занимала иное положение, была связана семейными узами и доживала последние дни своей молодости, уже давно забыла, что такое страсть и как нужно отдаваться ей. Мне стало жаль себя и страшно от предстоящих испытаний, я знал, как будет трудно бороться с этим новым чувством, так хорошо знакомым мне, тем более что она первая подала знак. Сердце ныло, как будто его сжимали руками, кровь бросалась в лицо, и сладкая мука замирала в глубине души, делая меня слепым и безрассудным.
Мы сидели на концерте, я не мог найти ее в гуще сидевших друг на друге студентов, собравшихся послушать выступление виолончелиста, отважившегося играть в духоте, в тесном классе, заменявшем зал в этом училище. Я опоздал, а она была уже где-то здесь, среди сидевших, заслоняющих ее головами. Я смотрел не туда, где она сидела, а потом как-то случайно, когда зазвучала задушевная тема «Рококо» Чайковского, заметил, что она сидит у стены и, наверное, уже давно смотрит на меня и не может дождаться, пока я отыщу ее глазами. И вот наши глаза встретились. Она смутилась, запрокинула голову назад, прислонившись к стене, краска залила ей лицо, она с бьющимся сердцем предалась чувству, о котором так свято и своевременно заговорила виолончель, звучавшая в напряженной тишине сладко и мучительно, вынимая сердце из груди. После этого она осмелилась и стала просто посматривать на меня, как освоившийся голубь, который садится на руку.
Я пребывал в каком-то буйном веселье, возгордился и не мог оценить достаточно ее признательности, а потому отвечал ее бесстрастными взглядами. Она снова замкнулась, как чуткие ночные цветы, сбросила с себя наваждение и предалась безразличию.
Когда после концерта я пробирался сквозь толпу, чтобы поделиться с нею впечатлением, она повела себя сухо — на то были причины: она знала цену увлечениям, да еще была скромна. Уж не похожа ли любовь человека на любовь к богу? В самом деле, что это за чувство и по чьей воле оно зарождается? Многие не знают его, для большинства любовь непосильна…
Знаю твердо, что несчастная моя любовь напрасна, что между нами ничего не может быть в силу обратного устройства моей избранницы, что мне с ней будет трудно, а потому мы не уживемся и расстанемся так же легко, как и сблизились. Знаю, что она не принадлежит к числу тех, кто может избавить меня от одиночества, тем более что мне суждено прожить в этом одиночестве, как узнику Бастилии, который дружил с тараканом. За любовь платят ненавистью, а поэтому заранее готовлю себя к разрыву с ней, жертвую частью сердца, испытывая при этом невосполнимую утрату в нем, чувствую, как оно черствеет, и каждая новая любовь оставляет на нем след, зарубку, неизгладимые шрамы, напоминающие годовые кольца…
