Мне почему-то вспомнился дорогой миг из моей жизни. Однажды зимой, поздним вечером, дожидаясь троллейбуса на Суворовском бульваре, я промерз как собака, но был здоров духом и в приподнятом настроении, все любовался голубоватым освещением каменных стен неприступных домов с уютно горящими окнами. Эти крепости, уходя кверху, в темноту, терялись в черном небе, покрытом ватными облаками. Было морозно, сухо, все вокруг искрилось от огней, многократно отражающихся в ледяных кристаллах, блестками усыпавших тротуар, мраморные подъезды и занесенные окна троллейбусов. Из шашлычной валил пар, как из котла, зеленые неоны в витринах отбрасывали на чистый снег свой божественный зефир, надевая на глаза зеленые очки.
Ноги мои ничего не чувствовали от холода, едва терпели боль, как будто их жгли раскаленными углями, потому что я был обут в летние туфли. Я дрожал, как терьер, и был никому не нужен, зато был молод, душа жаждала подвига и была исполнена того вдохновения, когда любуешься собой и знаешь себе цену. Нервы мои были напряжены до предела, хотелось сделать что-нибудь прекрасное, удивить кого-то, и уж, конечно, душа жаждала любви.
Москва с ее культурой, старым укладом жизни иначе и не мыслилась, как волшебный город благородных особ, независимых, вольнодумных и самоотверженных. Иго общественного мнения, презираемого аристократками, не в силах удержать взбалмошную дочь от стремления наделать глупостей и пренебречь отцовским домом. Хотелось видеть за крепостными стенами этих домов, как в старинной библиотеке среди резной мебели и бронзы томится какая-нибудь Мелузина, Жиневра или Моргана с толстой косой и черными бровями.
На остановке в троллейбус вошла молодая красавица, похожая на Валькирию, с черными пушистыми ресницами, изумительной золотой гривой, припушенной снегом, и темным румянцем, покрытым пушком, как персик. Ее проникающий взор заставлял учащенно биться сердце и брал его в плен безраздельно и властно. Все в ней было очаровательно: и беличья шубка, и маленькая ручка в вязаной перчатке, которой она легко взялась за поручень. Ее изящество дополняла скрипка, с которой она была. Франтовской футляр из черной кожи блистал барственно и ставил ее в особый ряд среди ее пола. Кровь горячим вином разлилась по моим жилам, ведь я тоже был скрипач.
Мне живо представилось, что она учится в консерватории, избалованная дочь состоятельных родителей, а раз так, то ей открыты пути в высшее общество, она посвящена в тайну мастерства скрипичной игры, эстафета которой передается от знатных профессоров, учившихся чуть ли не у самого Венявского. Мне, провинциалу, не раз приходилось наблюдать, как эти студенты играют в коридорах консерватории. Невероятная острота штриха и филигранность звука покоряют пылкую душу художника, драпируют ее в одежды раболепия и делают из тебя пигмея, который видит, но не понимает, за счет чего у них это получается, словно у тебя перед глазами раскрутили барабан, разрисованный клиньями, и заставили посчитать эти клинья.
Как я был жалок, разглядывая ее сбоку, словно мальчишка, подглядывающий в щель забора за молодой барышней. Мне даже в голову не приходила мысль о взаимности. Но я был привлекателен, хоть и беден, похож на молодого Массне, с длинными волосами, в модном поношенном пальто и с дерзкими глазами, в которых был огонь, способный сжечь Ледовитый океан.
Я не спускал глаз с нее. Она почувствовала это и повернула голову в мою сторону. Вздрогнула, встретившись с моим взглядом, внимательно посмотрела на меня, сгустив золотую смоль своих глаз, задержала взор на мне и чуть приоткрыла губы. Легкое смущение отразилось на ее лице, и она вздохнула с сожалением, излив в глазах глубокую печаль, будто связала себя монастырским обетом.
Встряхнувшись от минутного наваждения, она как ни в чем не бывало прошла ближе к выходу. Я терял ее навеки, чувствовал, как кожу на лбу стягивает ремнями, а в глазах плывут темные круги. Как во сне, когда бежишь, но не можешь сдвинуть ноги с места, я впал в состояние оглушенности, вроде той, которую испытывают перед вынесением смертного приговора.
Нужно было отважиться и пойти за нею, как это делают волокиты. Но я не мог избавиться от ощущения своего ничтожества перед нею. Робость и тысяча сомнений, гнусная плебейская трусость и тупоумие не давали мне сойти с места, как будто к моим ногам были привязаны чугунные гири.
Кто знает, чем бы все это кончилось, если б я осмелился? По крайней мере, я оказался праведником и выиграл больше.
Руки белые твои —
Две холодные змеи.
Вестибюль концертного зала, наполняющийся людьми, раскрасневшимися с мороза. Протирают очки, разматывают шарфы, снимают холодные шубы. Завсегдатаи, уже зная друг друга, обмениваются приветствиями. А мы с нею поднимаемся потоком по мраморной лестнице навстречу огромному зеркалу, в котором отражаемся и боимся посмотреть на себя, скрывая тайную связь между нами, все никак ни во что не разрешившуюся.
