Помыслы взбесившихся теперь заняты новыми платьями, декольте, подвесками, галстуками и модными прическами. Почувствовали себя помолодевшими старухи, молодые испытывают приятное покалывание, вертятся у зеркала и вздыхают, отсчитывают минуты и подводят часы — скорей бы свершилось! — будто их ждет известие, что они на Новый год обретут царствие небесное…
Из-за бокала шампанского, столь доступного во всякое время, несчастные готовы продать душу нечистому. Все это напоминает легкую пену, которую ветер сдувает и уносит прочь, не оставляя следа. Люди на Новый год превращаются в детей, теряют разум и, одержимые ослепительной иллюзией, могут наделать столько бед, на которые не способен ни один влюбленный.
Суетятся, ссорятся, спорят, каким будет праздничный стол, и не понимают, что весь этот никому не нужный стол останется нетронутым и забросанным окурками; а наутро с болью будут отмечать, что вчерашний день не вернешь. На постели будет лежать соперница, которую не поделили, задумывая различные уловки, чтобы под предлогом новогодней кампании свидеться с ней, встреча с которой в обычное время невозможна. Она будет мучиться с похмелья и терзаться, брошенная одна в доме, оставленная наедине с этим ужасным столом, заставленным блюдами с нетронутым зайцем, на приготовление которого у нее ушло столько хлопот, что за это время она могла бы познать хорошую книгу.
Ее декольтированное платье, в котором она как устроительница вечера хотела блеснуть, валяется скомканным на стуле, и некому его разгладить и повесить. Ее вздыхатель рвется к ней, как капитан, которого держат за руки, когда он устремляется навстречу смерти. Он внушил себе, что ей нет равных в мире. Она не верит в его любовь и ни на что не надеется, потому что он женат на ее подруге, которую она любит как сестру. Вернее, ненавидит.
Обманывают друг друга, лелеют жалкую надежду разрешить подступ к соблазну и окружают свой маленький праздник новогодними свечами, разнаряженной елкой в крупных неоновых шарах, в которые можно глядеться, как в самовар, удивляясь своему уродству, сближают бокалы и бросают друг в друга пригоршни конфетти.
Снег потихоньку подваливает, убеляя землю, поля и тротуары. Этот летящий снег вселяет радостную надежду, что Новый год удастся, будет феерическим. Рисуются катания в санях, нечаянные поцелуи и оргии в лесу у костра под мохнатой елью. Ночь темна, звезды далеко, они терпеливо смотрят, как род людской копошится. Мокрый снег лепит за воротник и тает на щеках, онемевшие от холода руки горят, а буйная голова просит еще вина.
Так люди, сами не зная, что делают, готовятся обмануть себя на миг и превращаются в одержимых. Снег неустанно валит и валит, покрывает реку белым саваном, топит в белом мраке дальние деревни и засыпает березы. Этот белый бред усыпляет человеческую совесть и подает такие надежды, объяснить которые не в силах ни один смертный, готовящийся к Новому году.
В снежном вихре, его искрящихся колючках, как в пляске ведьм, тонет вдали мрачное видение. Это огромный больничный корпус на отшибе, похожий на Бастилию. Тускло горят в снежном потопе печальные глаза окон, струятся церковными свечками. Там, в больничных палатах, на Новый год умирают несчастные, выстрадавшие за грехи тех, кто будет сегодня веселиться, не подозревая о существовании болей, одиночества, страха перед смертью и отупения от постигшей участи.
В тускло освещенной палате лежит молодая девушка, невеста Христова. Она безропотна, молчалива и уже не сопротивляется воле врачей, которые пробуют на ней свою беспомощность в новых попытках отравить ее лекарствами. Ей все равно, она ничего не желает, одета в длинную ночную рубашку. Глаза ее чисты, лоб ясен, холодные пальчики похожи на восковые свечки, с чернильными точками под ногтями. В палате пахнет карболкой, ее кормят плоской рисовой котлеткой в черном соусе. Прекрасное лицо ее светится тем райским сиянием, которое приобщает ее к лику святых.
В новогоднюю ночь врачи трусливо пробегают по коридору, как ночные шакалы, и прячутся от больных. Они отбывают повинность, тяготятся неудержимым стремлением побросать все к черту и в мыслях уже пребывают за праздничным столом, где стреляют пробки шампанского и раздается легкомысленный женский смех и грубые утробные ноты щеголей, надевших сегодня запонки. В новогоднюю ночь врачи испытывают особую ненависть к больным. Их больше занимают фальшивые поздравления и глупые пожелания, надоевшие в открытках, как звукозапись, по сравнению с которой живое звучание в зале котируется совсем на другом уровне.
Снег продолжает валить, обещая новогоднее торжество. Сиротливая больница назойливо маячит, как крик души среди сказочно разыгравшейся стихии.
Веселятся, хмелеют, затевают танцы, кружат в полумраке в тесной комнатке, прижав детское тельце партнерши грубой ладонью ненасытного самца, и нашептывают тельцу сказки. Сказки сладко туманят голову, не привыкшую к спиртному. Овца решает довериться волку и находит его привлекательным — и как она раньше этого не замечала! А виноваты в этом запонки.
