Когда живодеры схватили его собаку, дети шумной ватагой прибежали к нему и наперебой стали рассказывать, как было дело: ее накрыли стальной сетью и бросили в фургон. Это было на редкость умное существо с покладистым характером. Но псина не любила мыться. Услышав команду «Мыться!», фокс нехотя подкрадывался к ванной, косил глазом и вилял хвостом, всем существом показывая, что хочет удрать под кровать, вытаскивать из-под которой его было мучением. С громким визгом, сильно упираясь, он не столько чувствовал себя провинившимся, сколько изнасилованным. Видя, что деваться некуда, сам стрелой летел в ванную, клал передние лапы на край резервуара и ждал, когда откроют воду. Поглядывая на струю из крана, жмурился, терпел мыльную пену и тихо скулил. Грязная вода струйкой стекала с мокрой бороденки. Намокнув, он становился смешным и жалким, как стриженая овца.
Виварий — помещение для содержания и демонстрации подопытных животных, так гласит толковый словарь. Слово, по-видимому, древнего происхождения, ибо имеет латинский корень. Это дает право полагать, что во все времена одинаково единодушно решали судьбу несчастных четырехногих, избрав их объектом для неслыханных издевательств, зародившихся еще со времен жертвоприношений. За что люди так невзлюбили младших братьев своих? Уж не за то ли, что они превосходят своих тиранов преданностью?
В Хлебникове, близ Москвы, существует целая организация по отлову бродячих собак, организация узаконенная, с отделом кадров. Это поставщики научных институтов, которые все еще учатся на собаках и водят за нос больных, практикуя ультразвук. Занимаются этим ремеслом люди, которые сами хуже собак: с почерневшими дублеными обветренными лицами, как пираты, закаленные в схватках, пропитанные морской солью и ветрами, небритые и подвыпившие, они одеваются в грязную мешковину, как особый род куклуксклановцев. Разговаривать с ними невозможно, от них несет пивом, руки их похожи на звериные лапы, как у дровосеков. Они появляются внезапно, как смерч, как неприятельский самолет, вынырнувший из-за леса и разбомбивший стадо с подпаском, и так же быстро исчезают. Почему спокойные и равнодушные мамаши не заражены опасением, что они могут хватать детей?
Ездят они в фургоне, как поджигатели чумных кварталов. Скоро ли настанет время, когда на этих фургонах, как на катафалках, будут рисовать опознавательные знаки? Увидеть живодера, застать его на месте преступления труднее, чем выследить снежного барса в горах; они выбирают ненастную погоду, чтобы на улице не было людей; начальство скрывает их местонахождение, называя этот промысел работой, и заявляет, что они законно трудятся, и нарекает их день «трудовым». Преступление, которое они совершают, до того очевидно, что все живодеры на редкость осторожны, как какие-нибудь саперы или взрыватели. Им следует придумать балахон с вырезом для глаз, казнить их темной ночью, в бурю, и не хоронить на кладбище. Они ни за что не сознаются, куда дели собаку, лгут на все лады, изворачиваются и требуют, чтобы с ними обращались культурно, и ссылаются на закон, позволяющий им вершить преступление. Может, Гальперин дает за каждую собаку чаевые из своего кармана?
Когда Георгий покидал виварий, слезы душили его. Начало смеркаться. Мороз крепчал. Краски становились мутно-грязными, фонари не зажигали, и в этих сумерках валили прохожие, ныряли во все стороны, как бесы. Слезы комом подступали к горлу, он сжимал глаза и не давал им волю. Перед ним маячила душераздирающая картина: сырой мрак, промерзший железный настил на морозе в двадцать градусов и грустный человеческий взгляд…
Кто не бывал в «Гастрономе» на Калининском проспекте? Там продаются вина всех сортов, каких не найдешь больше ни в одном московском магазине.
Мне нужно было купить что-нибудь в угоду Бахусу, и вот я решил заглянуть туда. Там на втором этаже, куда никто не ходит, всегда стоял вьетнамский ликер с красивой гладкой этикеткой, изображающей живые лимоны. Эти лимоны были настолько естественны и выразительны, что вкус ликера, вполне соответствующий им, мешался с воображением этих лимонов и навязчиво напоминал импрессионистов. Такая бутылка заслуживала бережного хранения и долго не выбрасывалась.
Дело было под праздник. Я скорчил несчастную гримасу, увидев кишащую толпу на первом этаже, где тоже продавался французский коньяк, американские виски и английский вишневый ликер, чрезвычайно редко встречающийся. К винному отделу подступиться было невозможно, тем более — узнать, что там стоит на полках; нужно было работать локтями, как у билетных касс крымского направления. Я не стал мараться о толпу, а поднялся на второй этаж, только не на эскалаторе, к которому тоже невозможно было пробраться, а по боковой лестнице с противоположной стороны, предназначенной для выхода.
