Эккерман пишет: «Сильная смертность въ Кіев, очевидно находилась въ тсной связи съ эпидеміей въ Полоцкой области, а послдней едва ли мы можемъ приписать самостоятельное происхожденіе и отдлить отъ господствовавшихъ одноврменно повальныхъ болзней въ западной Европ. Здсь является только вопросъ: какого рода были эти болзни? Современники называютъ болзнь „ignis sacer,“ „das heilige Feuer,“ le feu sacr'e, ou le feu de St. Antoine — антоновъ огонь или гангрена нашего времени»[185]. Согласно же Лаврентьевской летописи, в Полоцке в 1092 году произошло «предивно» — всю область наводнили страшные невидимые ночные бесы, и умирал, поражаемый болезнью («отъ бсовъ язвою»), всякий любопытный, кто выходил из дома посмотреть на них. Потом бесы стали появляться и днем, и хотя их все равно никто не видел, «но конь ихъ видти копыта; и тако уязвляху люди Полотьскыя и его область»[186]. Затем в небе появилось знамение — «яко кругъ бысть посред неба превеликъ»[187] (галлюцинация или октябрьское затмение — неясно). В Европе же тем временем готовились к безумным крестовым походам, наблюдая в небе еще более дивные картины. Сейчас об этом «совпадении» совершенно забыли даже историки медицины.
При этом, что характерно, сам Эккерман в вине именно спорыньи в «священном огне» несколько сомневался, что и указал в примечаниях: «Предположені, что „ignis sacer“ вызывалось отравленіемъ secale cornutum едвали вполн неоспоримо. Если бы это было дйствительно такъ, то повсемстное появленія спорынья объяснило бы тогда распространені эпидміи»[188]. А такое универсальное объяснение ему, похоже, казалось слишком смелым.
Более того, он даже хорошо известную на сегодня эпидемию эрготизма 1408 года, описанную в Троицкой летописи, считал чумой, несмотря на то, что «лтописецъ и не упоминаетъ о характеристическомъ ея признак, въ это время, бубонахъ» и зная ее название «коркота»[189].
«Что понимаетъ лтописец под „моромъ коркотою“, сказать трудно», — считал Эккерман[190]. Однако, как будет видно из следующей главы, здесь Эккерман недоглядел — вовсе не так трудно выяснить, что летописцы понимали под «коркотой» или «коркотной болезнью», хотя данные по эпидемиям эрготизма в России не систематизированы и сегодня.
Рожь, попорченная спорыньей, — больная рожь. Деревня, питающаяся такой рожью, заболевает поголовно — почти поголовно.
«Въ Россiи первая эпидемiя „злой корчи“ была въ Прибалтiйскомъ кра въ 1710 г. Слдующая въ 1722 г. въ Москв и Нижегородской губ.: она преимущественно свирпствовала между крестьянами и возвратившимися изъ Персiи войсками. Изучалъ болзнь врачъ Gottlieb Schober, по повелнию Петра Вел.»[191], — вот все, что сообщает нам энциклопедия Брокгауза (1900 г.) о российских эпидемиях эрготизма до XIX века. Разумно ли считать, что в XVIII веке эпидемий произошло всего три, а за предыдущие столетия, когда о вреде спорыньи даже не знали, эпидемий вообще не было? Нет, даже в середине XIX века «Энциклопедический словарь» уже предполагал: «Въ числ многочисленныхъ эпидемiй, господствовавшихъ въ древней Россiи, преимущественно въ голодные годы, и описываемыхъ лтописями подъ общими названiями мора, чумы и т. д. вроятно были и эпидемiи эрготизма»[192].
Известный знаток истории медицины, земский врач Нежинского уезда С. Г. Ковнер еще в конце XIX века указывал на более ранние упоминания эпидемий эрготизма в летописях. Но на это не сразу обратили внимание. «В России с 1710 г. до 1909 г. зарегистрировано 24 крупных эпидемии эрготизма»[193] — утверждала Большая медицинская энциклопедия в 1936 году, молчаливо соглашаясь таким образом с 1710 годом (к слову, десятью годами раньше психиатр Осипов оценивал число эпидемий свыше 50[194]). Только в следующем 1937 году проф. Выясновский наконец напишет: «Первые сведения об эрготизме в России относятся к 1408 году, что отмечено, по свидетельству Ковнера, в Троицкой летописи»[195]. Действительно, описание мора в Троицкой летописи сомнений в эрготизме не вызывает, как и в его распространенности: