Спорынья, по наблюдениямъ русскихъ крестьянъ, преимущественно развивается на хлбахъ въ годы урожайные, когда и рожь растетъ хорошо[240].
Министерство Внутренних Дел продолжало бороться с невежеством — выпускало циркуляры, запрещало использовать неочищенную от рожков рожь не только в пищу, но и для выкуривания вина и приготовления кваса[241]. Основанный еще Пушкиным журнал «Современник», обращаясь к помещикам, писал о наставлении Медицинского Совета Царства Польского по предупреждению вредных последствий ржаного хлеба со спорыньей:
Благоразумные помщики должны стараться о распространенiи въ простомъ народ свдній, здсь изложенныхъ. Еще не искоренился у простолюдиновъ предразсудокъ, будто спорынья во ржи не только не вредна, но и служитъ признакомъ хорошаго урожая. Самое названіе, данное ей въ Россіи, указываетъ на счастливую прибыль, какой ожидаютъ земледльцы отъ спорыньи.[242]
Несмотря на все предпринимаемые усилия, в народном сознании ничего существенно не изменилось, и два десятилетия спустя в Записках Императорского русского географического общества сообщалось, что крестьяне по-прежнему «спорынью (secale cornutum), раждающуся въ колос ржи, дятъ какъ конфекту»[243] (конфекта — устар. лакомство, конфета — Д. А.).
Для писателя Василия Преображенского в середине XIX века спорынья — это «пьяный хлеб» с одуряющими свойствами, хоть и вредный, но не всегда опасный. При этом «спорынья ежегодно почти встрчается въ ржи, бываетъ иногда в пшениц и жит».[244] Крестьяне же, как он пишет, по-прежнему радуются наличию спорыньи и с удовольствием ее едят, да и сам писатель не брезговал полакомиться:
Пьяный хлебъ получающiй одуряющее свойство отъ обилiя въ немъ рожковъ и костеря, очень рдко замчается, можетъ быть потому, что крестьяне скоро привыкаютъ къ этому хлбу, или въ немъ не бываетъ столько вредной примеси, чтобы она могла производить опьяненiе. Замчательно заблужденiе крестьянъ на счетъ этого вреднаго выродка хлба; если замчаютъ большое количество спорыньи, то говорятъ:
Я часто видалъ, какъ крестьянскiя дти и даже взрослые, проходя мимо полосъ, обильныхъ рожками, сбирали ихъ въ руку и ли, какъ лакомство, и дурныхъ послдствiй я не замчалъ. Нечего грха таить! я и самъ не разъ далъ рожки, но вкусъ ихъ мн не нравился[245].
Спорынья этим и отличается от других ядов и наркотиков. Например, отравившийся беленой приходит в «сильное возбуждение с галлюцинациями и бредом»[246]. О дурманящем и ядовитом действии этого растения знали представители многих народов. Быстрые последствия отравления — симптомы проявляются уже минут через двадцать — замечались легко, породив в народе устойчивые выражения: «взбеленился» или «белены объелся», то есть «внезапно перестал соображать, одурел», «бес вселился», «ведет себя как умалишенный». Как у Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке»: «Что ты, баба, белены объелась?» Но выражения «объелся спорыньи» не существует, ибо острое отравление происходит значительно реже, эффект хронического отравления проявляется через слишком долгое время и не осознается, а сама спорынья стала понятием сакральным. Ее вред и одуряющее действие упорно не замечали, хотя травились ей на много порядков чаще, чем той же беленой. Никакое безумие, отупение, да и физические проблемы со спорыньей крестьяне не связывали. Это же не яд, а мать ржи, удача, дающая урожай и хлеб: «Упек в тесте бывает, а в муке спорынья, припек, упека не бывает» (Даль). «Якъ есть в хлiбi рiжки, будутъ и пирiжки (Малор.)»[247].
Нехватка спорыньи в хлебе приписывалась ведьмам. В этих грехах ведьмы и каялись в духовных песнях: