Зато в Сибири в те годы спорынья уродилась совсем другая. Например, в селе Инченково Кемеровской области в 1946 году отравились спорыньей 160 работников колхоза «Огонек», восемнадцать из которых умерло[260]. Сколько в то время было подобных вспышек — неизвестно, информация не распространялась. Подобные случаи априорно предполагались диверсиями, расследовались органами госбезопасности, а масштабы отравлений и смертность от них (чаще виновна была даже не спорынья, а фузариоз зерновых) и непосредственно от голода власти пытались скрыть. Вероятно, за время голода 1946–48 гг. в России, Украине и Молдавии погибло не менее миллиона человек[261].
Последствия эпидемий в те годы, когда спорынья урождалась с большим количеством алкалоидов или с «удачным» их составом, могли быть очень серьезными, особенно с учетом того, что полностью излечится от отравления обычно уже не возможно. Как отмечал Максудов: «Jahrmarker, осматривая больных рафанией, пришел к выводу, что в результате отравления спорыньей образуется особая конституция (Ergotismuskonstitution), которая остается на всю жизнь, а д-р Колотинский утверждает, что эпидемия эрготизма в значительной степени способствует вырождению населения»[262]. Те же, кто оставался живым после отравления, все равно обычно умирали в течение нескольких лет или доживали свой век с нарушенной психикой. Тучек (Tuzek), обследуя переболевших шесть лет спустя после эпидемии, в 1886 году, отметил, что значительное количество из них уже умерло, а большой процент являл картину слабоумия. В той же деревне Суюрки (Суюрка), где, как сообщал процитированный выше Максудов, никто в спорынью не верил, побывал и проф. Выясновский: «Отмечу между прочим, что из группы больных, болевших до 12 месяцев и больше, в этой деревне в живых осталось на лето 1935 г. лишь 2 человека; остальные же все умерли»[263].
Дай, Господи, спорыньи и легкости и доброго здоровья
Надо все же заметить, что у крестьян, кроме народного отождествления счастья-успеха-урожая и спорыньи, были и некоторые объективные основания не верить в ее вред. Эти основания считать «мать ржи» не ядом, а прибавкой к урожаю, были вполне эмпирические — спорынья действительно смертельна не всегда, но в этом-то и есть ее главная опасность. Неядовитая или мало ядовитая спорынья усыпляет бдительность. Ее вред неявен. Если бы спорыньей травились всегда, без исключений и быстро — либо вымерли бы все, кто питался хлебом из «рогатой ржи», либо окончательно убедились в ее вреде и приняли меры. Но спорынья непостоянна. Каждый новый урожай — своеобразная «русская рулетка»: сколько именно будет спорыньи в урожае, и насколько будет она в этот раз ядовита или галлюциногенна. При этом «игроки» не только сомневались в том, что «барабан лет» заряжен боевыми патронами, но и, наоборот, считали наличие спорыньи в урожае особой удачей. А ведьмами, магически отбирающими урожай («урожай ушел на пережин», «прожин»), полагали знахарок, собирающих на полях спорынью для абортов или повивальных дел.
Тот факт, что спорынья далеко не всегда оказывалась ядовитой, отмечался в конце XIX веке в работах Киевского общества естествоиспытателей: «Интересно то, что не во вс года спорынья оказывается одинаково вредною, иногда ея бывало не мало въ хлб, а болзнь не появлялась»[264]. На «плавающую» опасность зараженного хлеба указывалось в 1927 году в выпускаемом профессором Ячевским журнале по микологии и фитопатологии:
Не во всех случаях употребления в пищу такого хлеба получается отравление: не везде и не всегда спорынья обладает ядовитыми свойствами. Нам известно, что более темный цвет спорыньи связан с повышенной ее ядовитостью, но подробнее нам не известно о причинах, вызывающих в иные годы и в иных местах особенно сильную ядовитость грибка[265].
Не так редко случается, что количество алкалоидов в спорынье вообще минимально, что позже заметили советские ученые, изучая собранные для медицинских целей рожки: