Да, пожалуй, она могла бы соблазнить какого-нибудь любителя «незрелых плодов». Или смертного мальчишку, который сочтет ее ровесницей. Может, если она будет иначе одеваться, более кокетливо, если она задумается наконец о прическе, подберет что-нибудь, что ей пойдет больше, чем привычно скрученный на затылке узел, она уже не будет такой… такой неинтересной. Но ей все равно никогда не стать красивой, как Софи Протасова.
И Мишель никогда ее не полюбит.
Собственно, зачем он ей сдался? Шпана хитровская. Говорящий на дурацкой смеси французского с нижегородским. Безнравственный, жестокий, не слишком-то умный, необразованный. Бандит. Вроде тех, кто убил ее родителей. Вообще это случайно получилось, что они так много общаются: это потому, что ей некому больше доверять, остальные — под подозрением, а Мишель был с ней в Петербурге, когда Корфа убили. Так почему же ей с ним так… как ни с кем? Почему так приятно, когда он называет ее умной, называет своим другом? Почему так больно, что подарки он собирается покупать для Софи, когда называет Софи «прелестью» и «своей любовью»? Почему так хочется, чтобы Мишель… перестал наконец видеть в ней просто «умную». И «друга». А увидел бы… женщину. Да, женщину, которой она так и не стала.
Которой она не смогла бы стать, даже если бы повзрослела.
Софи Протасова родилась красавицей.
Нина — нет.
А мужчины любят красавиц.
Надо принять этот факт…
Только вот очень больно. Первый раз в жизни — больно.
Неужели она влюблена?
Неужели она все еще обманывает себя, задаваясь вопросом, влюблена или нет?
Влюблена. С того мгновения, когда он шептал на ухо продавщице цветов, наколдовывал несуществующие воспоминания, а Нина их увидела, почувствовала их, и — разглядела вдруг Мишеля настоящего. И по-настоящему осознала, какое несчастье с ней случилось, когда ее — пятнадцатилетнюю, еще совсем девчонку — обратил Модест Андреевич.
Нина смахнула с глаз кровавые слезы.
И застучала по клавишам компьютера.
К тому моменту, когда Мишель вернулся, она уже заказала билеты. И конечно же, узнала, где во Флоренции продают самые лучшие ювелирные украшения.
— Я сожгла ее, — сказала Гретель, когда он пробудился после захода солнца.
Прошло два года с тех пор, как Катрина привела Гензеля в свой дом. И полгода с тех пор, как Катрина обратила Гензеля.
— Я вытащила ее на солнце, и она сгорела.
В глазах сестры Гензель видел дерзкий вызов. Гретель ожидала, что он рассердится, и готова была защищаться. Глупенькая. Разве он может на нее сердиться? Она — все, что у него осталось в этом мире.
— Иди ко мне, — сказал Гензель, протягивая руку.
И Гретель опустилась рядом с ним на меховое ложе.
— Ты совсем не злишься? — спросила она уже менее агрессивно.
— Совсем. Катрина научила меня всему, что знала. Я же быстро учусь. И у меня остались ее книги. Надеюсь, их ты не сожгла?
— Нет. Я знаю, что из-за книг ты бы точно разозлился.
— Даже из-за книг не разозлился бы. Нашел бы другие. Я напишу свою собственную книгу заклинаний. Все можно заменить… Кроме тебя.
— И мамы, — прошептала Гретель.
— Да. И мамы.
— Как ты думаешь, она бы сердилась на нас, если б узнала, что мы с тобой сделали?
— Нет. Она поняла бы и простила, — уверенно ответил Гензель.
Гретель вздохнула и прижалась лбом к его плечу. А Гензель подумал, что на самом деле мама могла бы и не понять, как случилось, что двое ее детей стали любовниками. Он и сам не понимал. Просто Гретель была такая нежная, такая родная, и ему хотелось стать с ней ближе, еще ближе… Гретель же влюбилась в него, потому что давно пришла пора… а она ведь с шести лет не видела ни одного мужчины.
Да, наверное, то, что они делают, — грешно. Но само существование Гензеля в этом мире — нарушение всех законов. Ведь он мертвец. Живой мертвец.
Как Катарина. Впрочем, Катарина теперь уже совсем мертва. По-настоящему.
И вообще — какая разница? Людские законы над ним не властны. Ни с кем ему не было так хорошо, как с Гретель. Они — как две половинки единого целого. Они рождены друг для друга… Так почему они не могут стать супругами? Почему им не разделить вечность?
— Ты меня не бросишь? — спросила Гретель.
— Никогда.
— Ты сделаешь меня такой, как ты?
— Конечно.
— Я хочу, чтобы мы были вместе навсегда.
— Будем. Мы никогда не расстанемся. Обещаю.
Гензель теснее прижал к себе сестру. Надо обратить ее как можно скорей. Она слишком уязвима, пока остается человеком.
Соскользнув чуть ниже, он положил голову ей на грудь и вслушался в стук сердца.
Рука Гретель сонно ласкала его волосы.
На четвертую ночь после переезда Ян сказал, что все готово к ритуалу.
Ежась от опасливого предвкушения, Аня спустилась в просторный подвал. Ее удивило, что пол не земляной, а бетонный, причем забетонирован совсем недавно.
