Она погладила свой жемчуг.
— Однако я допустил ошибку, сказав, что вы принадлежите к военной касте. Думаю, сказать «к правительственной» было бы точнее. Скорее всего, к ЦРУ. — Он пристально посмотрел на нее напряженным взглядом. — Ирак?
Ее губы сжались.
— Могу предположить, как это произошло. Они все погибли, верно?
Ноль реакции.
— Вы были хорошим куратором. Я могу представить, что вы сблизились с ними и их семьями.
Алвес-Ветторетто снова погладила свой жемчуг, на этот раз немного нервно.
— Они научились верить вам, а вы — им. Но когда Штаты отстранились от дела, в наступление перешло ИГИЛ и убило всех шпионов и информаторов. Вместе с их семьями. Это старая история.
— Откуда вы это знаете? — тихо спросила она наконец.
— Вы пытались их спасти, — продолжил Пендергаст. — Но администрация бросила их, отказала в обещанных выездных визах. Это источник вашего разочарования.
Она повернулась к нему:
— Если вы не прекратите изображать из себя Свенгали[78], я прикажу, чтобы солдаты и вам засунули кляп в рот.
— И никто в ЦРУ не пожелал помочь. Они сказали вам: «Это война. На войне люди умирают». Я слышал те же слова на одном из этапов моей прежней карьеры.
— И что? — сказала Алвес-Ветторетто с неожиданной горячностью. — Люди на войне и в самом деле умирают. Точка.
— В масштабе истории их жизни вряд ли имеют значение. Так вам сказали, верно? Военные действия — это победы и поражения. Мораль не должна вмешиваться в военные действия.
— Конечно не должна, — подхватила она. — Цель войны — убивать.
— Что возвращает меня к этому вашему оружию, — сказал Пендергаст. — Оно восхитительно в своей простоте. Его способность оставлять инфраструктуру нетронутой… разве что немного липкой…
— Какая разница между миной, отрывающей ногу противнику, и принуждением оторвать эту ногу самому?
— Оба средства в равной мере отвратительны.
— Верно, и потому большое лицемерие делать вид, что вас приводит в ужас средство, тогда как сама война — это убийство, пожары, членовредительство. Вы думаете, это менее человечно, чем сжечь напалмом деревню, уничтожив в ней все живое?
— Напалм определенно вещь жестокая, а то и еще хуже. — Голос Пендергаста звучал спокойно, почти гипнотически.
— Так почему вы не хотите сотрудничать? Я здесь только потому, что это средство положит конец тем военным действиям, какие нам известны.
— То же самое говорил Альфред Нобель, когда изобрел динамит. Но вы упускаете из виду одну вещь.
— А именно?
— Вы можете выбрать вообще не участвовать в жестокостях войны.
— То есть стать пацифистом? Вот уж воистину жалкая философия, если ее можно так назвать.
— Человеку не обязательно быть пацифистом, чтобы противостоять глупостям войны. Вот вы, например. У вас есть выбор — вы можете выйти из игры. Вам не обязательно быть здесь, в этой комнате, наблюдать отвратительное, жестокое действие.
Алвес-Ветторетто покачала головой:
— Со мной у вас ничего не получится, Пендергаст, так что не тратьте попусту время.
Гладстон издала приглушенный звук, почти стон, пытаясь сказать что-то через кляп. Сделала еще одну попытку. Затем принялась выкручиваться из своих пут, хрипеть, стонать, мотать головой. Пендергаст увидел, что ее глаза изменились. Стали шире, глубже, в них появилось странное, пугающее выражение.
— В таком случае, — тихо сказал Пендергаст, обращаясь к Алвес-Ветторетто, — следующие полчаса станут для вас весьма поучительными.
В этот момент вернулся генерал:
— О, как раз вовремя! — Он уселся, словно в кинотеатре, наклонился вперед и нажал кнопку интеркома. — Доктор, пожалуйста, вытащите кляп у нее изо рта.
Памела Гладстон, прикрученная к креслу-каталке, сидела в сверкающей белой лаборатории. Ее губы чуть покалывало от липкой ленты, которую только что снял доктор. Он сделал это осторожно, чтобы причинить ей как можно меньше боли. Странно, что этот дьявол в человеческом обличье мог все же действовать с присущей докторам мягкостью.
Кляп почему-то был хуже всего остального, хуже даже пут на руках и ногах. Гладстон широко раскрыла рот, глотая воздух, потом заставила себя дышать нормально. Отчаянная потребность кричать ослабла. Частота сердцебиения уменьшилась… но не намного.
В течение нескольких последних часов Гладстон то и дело переходила от нарастающего ужаса к отстраненному недоверию. Все случилось так быстро: это неожиданное бегство, эта жуткая погоня по болоту, прожектора и очереди из пулемета, ужасная смерть Уоллеса, полет на вертолете… а теперь это.
Она всегда гордилась своим мужеством и независимостью. Все это время она демонстрировала невероятную отвагу. Но эта инъекция… Гладстон отчаянно надеялась, что это какая-то уловка, чтобы развязать им языки. Несмотря на весь ужас последних часов, одна мысль поддерживала ее — мысль, что Пендергаст их спасет. Она с самого начала чувствовала, что он человек редких способностей. Но теперь Пендергаста увезли, и остались только доктор и его санитары, они наблюдали за ней и ждали… ждали. А ее кресло было поставлено в центре помещения… где кафельный пол имел легкий уклон к большому сверкающему сливному отверстию.
