— Очень жалко, — сказал он, — но вы кой-чего не знаете.
— Что мешает рассказать мне все?
— Не могу, — ответил он.
— Что вы ищете, мистер Харпер?
Он не ответил.
— Китти Рейнольдс считает: вы что-то обнаружили. Что, мистер Харпер?
Он неподвижно, как скала, возвышался в кресле, молча уставившись на меня.
— Мистер Харпер, — прервал я молчание, — предлагаю вам пойти вместе со мной в полицию, предлагаю вам явиться туда добровольно, пока какой-нибудь полицейский не прострелил вам голову. Если вы невиновны в этих убийствах, незачем прятаться. Что скажете? Пойдете со мной?
Он молча сидел в кресле еще целую минуту, обдумывая мои слова.
Кивнул.
Неуклюже поднялся на ноги.
И потом этот сукин сын со всей силы заехал мне по физиономии своим громадным кулачищем.
Телефон настойчиво трезвонил.
На улице было дождливо, ветрено и холодно.
Второе декабря, среда, девять часов утра. Чуть меньше восьми часов прошло с той минуты, как я свалился без сознания от удара Харпера, а он исчез. Я пришел в себя минут через двадцать. На моих часах было 1.46. У меня электронные часы. Никто ведь больше не говорит «без четверти два». Или 1.44, или 1.46. Моей первой мыслью было — позвонить Блуму, но вместо этого с трудом дотащился до постели. Сейчас Блум звонил мне.
— Я тебя не разбудил? — спросил он.
— Нет, уже проснулся.
— Есть известия от Харпера?
Я помолчал в нерешительности. Потом ответил:
— Нет.
— Что ж, придется подождать, пока человек примет решение. И так бывает, — утешил меня Блум. — Может, явится сегодня на похороны.
— Какие похороны?
— Салли Оуэн. Должен признаться, Мэттью, мы к ним приготовились, как к визиту президента, — вдруг Харпер решит заглянуть туда. Половина личного состава полиции задействована, самое подходящее время грабануть банк, как считаешь?
— Для похорон тоже подходящий денечек.
— Лучше не бывает, — сухо согласился Блум. — Ты придешь?
— Зачем?
— Если Харпер объявится, ему снова потребуется адвокат.
— Очень сомневаюсь, что он объявится, Мори.
— Вот как? — недовольно произнес Мори, и на линии воцарилось продолжительное молчание. — Почему ты так думаешь?
— Если бы ты убил Салли, ты пошел бы на похороны?
— Да знаешь, сколько раз бывало: человек убил кого-то, а потом у него крыша поехала. У меня был такой случай: один парень на Лонг-Айленде зарезал свою жену мясницким ножом, представляешь? Так прямо на следующий день, когда половина округа Нассау разыскивала его, он принес поточить этот нож в мастерскую, можешь представить? Это же все равно что запереть дверь конюшни, когда лошадь твою уже увели, верно? Принести нож с пятнами крови на ручке вокруг всех этих заклепочек, представляешь? Так точильщик унес нож в заднюю комнату, за мастерской, и позвонил нам, а когда мы арестовали парня, он все повторял: «Нож затупился». Люди просто теряют рассудок, Мэттью.
— Чего не бывает, — согласился я.
— Ну, делай как знаешь. Если появится желание заглянуть — похороны в одиннадцать на кладбище «Флорал парк».
— Не жди меня, — сказал я.
— У тебя сегодня плохое настроение, — заметил Блум.
— Болят зубы.
— Сочувствую. Хороший зубной врач есть?
— Есть, спасибо, Мори.
— Дай мне знать, если получишь весточку от Харпера, ладно? — попросил Блум и повесил трубку.
