Антон закрывает глаза. Она не понимает, что он делает, и не считает, что для этого сейчас есть время, особенно когда слышит вдалеке какой-то шум и видит, как кто-то движется в их сторону от деревни.
Последняя черта. Если они пойдут дальше, то замерзнут.
– Калла, – вдруг говорит Антон, – научи меня тому же, что ты рисуешь на себе.
Ей требуется секунда, чтобы понять, о чем он просит. К тому времени Антон уже переходит от слов к делу, вытаскивает, но не полностью, ее меч из ножен и проводит ладонью по лезвию. И протягивает ей руку со стекающей по пальцам кровью.
Антон Макуса был первым, кто сам случайно открыл этот способ, кто превратил мертвое тело в свой шанс на выживание. Кто принес такую колоссальную жертву, что ему не потребовалось направляющей печати.
– Вот. – Калла берет Антона за руку, его кровь стекает ей в ладонь. На ней печать уже стоит – причем ничуть не потускнела, – и она, отведя в сторону его воротник, рисует ту же печать на его теле. Поток холодной энергии пробегает вниз по ее спине. Мир вокруг разом обретает резкость.
– Ты запомнил порядок? – спрашивает она, понизив голос.
– Нет, – отвечает Антон, глядя на ее губы. – Тебе придется снова учить меня. Я увижу тебя по свету.
И он падает, валится мертвым грузом на холодную землю.
– Эй! – взвывает Калла. – Ах ты ж…
Делегация Августа приближается на полном скаку. Калле некогда тратить время, вопя в пустоту, хотя она и ожидала, что Антон
И совершает прыжок.
При первом вселении сразу же чувствуется нечто странное. Она жива и в сознании. Но не может моргнуть. Мир вокруг нее не движется – это безжизненная подделка с цветами и формами, едва соответствующая ее представлениям о том, в какой стороне север, а в какой юг.
Медленно-медленно она поворачивает голову. Не может шевельнуть конечностями, зато чувствует, откуда дует ветер. Он прилетел от западной морской границы.
До предела напрягая свою ци, она ищет следующее тело.
Калла влетает в тело с размаху, отчего должна была споткнуться, но тело остается неподвижным.
Она снова на улицах Жиньцуня. Окружение выглядит знакомым. У ее ног грязная лужа, и, хотя наклон головы отнимает много времени, Калла делает его, чтобы взглянуть на свое замерзающее отражение.
Когда она впервые увидела здесь принцессу, та выглядела такой прекрасной. Головной убор, усеянный драгоценными камнями. Струящиеся розовые рукава, сверкающее золотом платье. Слезы стекают по лицу Каллы, и унять их невозможно. Ее тело не в состоянии двигаться, разве что с изнуряющей медлительностью, а слезы льются, льются, льются не прекращаясь.
Она так сильно этого хотела. Она хотела так много… этот мир и море за ним.
Калле пора уходить. Если она сдастся, застрянет здесь навсегда, совсем как эта девочка. Она приказывает глазам закрыться и ждет, когда они помогут ей полностью отгородиться от вида Жиньцуня.
Это тело абсолютно неподвижно. Она умирает. Она по пояс утопает в белом снегу, ладони распростерты по черному камню.
Ее голова прижата ко льду. Во рту кровь. На этот раз она совершенно растеряна. Может, прошло лишь несколько минут, а может, и целые часы. Она ищет, ищет взглядом медленно моргающих глаз, но видит только белый снег в горах.
Это тело упало. Вот в чем дело. Мучительно медленно Калле удается запрокинуть голову и взглянуть на небо.
Вспышка возникает слева.
Ее рука прижата к груди. Ладонь такая маленькая. Вокруг люди. Они поворачивают не в том направлении. Они бегут. И Калла вместе с ними.
Ее тело совершенно окоченело. На грани смерти. Она чувствует, как близко очутилась к короне. Эта вспышка света с каждым разом все ярче и ближе. Ощущения в сдавленной и вывернутой шее невыносимы.
В животе нож, легкие до отказа переполнены…
Сколько же народу в приграничье.
– Ты как раз вовремя.
Калла мгновенно открывает глаза. И сразу же понимает: она может двигаться. Как бы далеко ни распространился холод, они вырвались за его пределы.
– Антон? – шепчет она. Однообразно серое небо простирается над ней, нависая над землей так низко, что она, кажется, могла бы просто поднять руку и пощупать его складки.
– Если сомневаешься, можешь поцеловать меня, – отзывается голос. Хоть он и выше по тембру, несомненно, голос принадлежит Антону Макуса, а не самозванцу.
Калла оборачивается. И едва сдерживается, чтобы не ахнуть.
– Согласен, – кивает Антон. – А мы думали, что в Пещерном Храме был кошмар.
Тела, тела и опять тела. Антон занял то, что лежит дальше в том же ряду, что и она, – женское, с волосами, мягкими волнами ниспадающими вдоль холодного осунувшегося лица. Калла насчитывает десять тел между ними. По другую сторону от Антона ряд тел продолжается, насколько хватает глаз, загибается вверх по склону и образует полукруг нескончаемых спящих лиц.