Я уже понял, что дело не в задании и не во мне, даже не в этом чертовом Авдее, которого я уже всей душой и совершенно бескорыстно ненавидел. Дело в Люте и не только в ней. Шеф почему-то изо всех сил старался воссоединить айму с ее бардом, которого, очевидно, недолюбливал.
А может быть, хитроумный старый герой таким образом хотел, так сказать, познакомить Люту со мной, все-таки я происходил, что называется, «из хорошей семьи». Пусть я и растяпа, но при таких родственных связях растяпистость не очень большая помеха. И не такие олухи в люди выбивались. Тут я вспомнил барда Наума-Александера, который, достигнув высокой должности, тем не менее так и не смог по-настоящему сыграть дорогу, и мне стало тоскливо.
– Хорошо, – сказала Люта. – Я согласна.
И, обращаясь уже ко мне, в первый раз, между прочим, за время наших посиделок:
– Вас, кажется, зовут Костя? Ну что же, идемте. Прощайте, дядя Сережа.
– Ты меня скоро в гроб загонишь, – пробурчал шеф, облегченно вздыхая. – Ну, на посошок!
Лавина, ослепительно смеясь, обрушилась наконец в горное озеро, подняв мириады сверкающих ледяных брызг.
Выходя из кабинета, я подумал, что так и не спросил, что же сталось со второй аймой непутевого барда Авдея. Люту спрашивать было об этом нельзя, это я даже при всей своей нечуткости понимал очень хорошо.
И все же мне показалось, что зима чуть-чуть отступила, что вода в речке посветлела, а рука Люты, которую я, кажется, все-таки поцеловал перед дорогой, стала теплой.
Я вырвал сердце из ребер твоих,
Я бросил тебя в петли огня,
Я душу твою натрое разорвал,
А ты рыцарем вздумал сделать меня…
Вечерело. Кончался ветреный и непостоянный апрельский денек, легкий морозец уже прихватывал лужи, и они хрустели под ногами, как разрываемые сигаретные бандерольки. Рыночный люд заканчивал работу, споро сворачивал переносные столики-прилавки и отбывал восвояси. Грузчики поволокли картонные коробки с нераспроданным товаром в склады и подсобки. Покупателей уже почти не осталось, пора было собираться и нам. Костя куда-то пропал вместе с братками. О том, что с ним могло случиться, не хотелось и думать.
– Пойдем, Люта, – сказал я, застегивая портфель и укутывая гитару. – Пойдем получать, как ее, эту… индульгенцию. Или, может быть, все-таки сыграем дорогу домой?
Она помотала головой и поплотнее запахнула дешевенькую синтетическую курточку, купленную мной здесь же, на рынке. Кое-что мы все-таки заработали, народ в городке оказался нежадный, да и рекламу какую-никакую нам сделали. Братва и богун постарались.
– Ну, тогда пойдем искать этот «Ниссан», у братвы там что-то вроде райотдела, насколько я понял. Офис, типа. Может быть, заодно и Костю выручим.
По правде говоря, я сомневался в том, что нашего друга удастся так вот запросто выручить. Судя по всему, герой нам попался неопытный, а может быть, просто некачественный. Надо же, вот так компания! Некачественный герой, непопулярный бард и неразговорчивая эльфийка. Правда, насчет собственной непопулярности я слегка поскромничал: в портфеле скопилось порядочно денег – и бумажных, и монеток, – я их даже не считал. Терпеть не могу считать деньги – просто сгреб в кучу и запихнул в боковое отделение портфеля – все равно ведь отберут. Так что популярный… Хотя и самозванец. Почему-то в присутствии Люты я все время чувствовал себя самозванцем.
– Ну что, тронулись? – не ожидая ответа, спросил я. Она снова кивнула, и мы отправились искать этот самый «Ниссан». А куда, скажите, нам было еще деваться?
Весенние лужи подмерзли к вечеру и хрустели под ногами, как новенькие купюры с радужными голограммами бензина и солярки. Отчетливо пахло весной, а стало быть, надеждой, и каждый вдох отдавался в солнечном сплетении сладкой немотой.
«Ниссан» нашелся, к моему удивлению, почти сразу, за ближайшим поворотом. Это оказалось довольно приличное кафе, в котором даже не курили, о чем сообщала соответствующая надпись на стене. В кафе было тепло и чисто, из кухни вкусно пахло чем-то жареным.
Над стойкой висела большая картина маслом с изображением тяжелого черного джипа на фоне какой-то деревенской околицы. Из приоткрытой двери автомобиля высовывался мощный бритоголовый браток с пачкой купюр в одной руке и какой-то железкой на цепи в другой. Железяка здорово смахивала на паникадило, а сам браток – на батюшку в отпуске. Видимо, это и был наш знакомец Гинча на заре своей профессиональной карьеры. Сам Гинча это и подтвердил, приглашающе махнув рукой из-за углового столика, гордо спросив при этом:
– Правда здорово нарисовано? Это я в молодости!
